Введение в христианское богословие

Алистер Мак-Грат
ВВЕДЕНИЕ В ХРИСТИАНСКОЕ БОГОСЛОВИЕ
Книга вводит читателя в основы христианского учения. Знакомит с различными его направлениями: историей их зарождения, развития и современным состоянием. Повествование отличается глубиной, точностью, ясностью и систематичностью.
Издание окажет неоценимую помощь как в качестве учебника для богословских учебных заведений, так и для тех, кто самостоятельно занимается изучением христианского богословия.

ПРЕДИСЛОВИЕ
Швейцарский богослов Карл Барт видит в богословии картину, прорисованную в тончайших деталях. По его мнению, оно похоже на тосканский или умбрийский ландшафт, которые вызывают у нас трепет своим захватывающим видом: даже самые отдаленные перспективы прекрасно видны. Барт представляет лишь одного из многих богословов, которые подчеркивают то волнение, которое может вызывать изучение христианского богословия. Данная книга написана в твердым убеждении, что богословие относится к одним из наиболее захватывающих предметов, которые только можно изучать. По мере того, как христианство входит в новую фазу своего развития, особенно на тихоокеанском побережье, изучение христианского богословия будет продолжать играть ключевую роль в современной интеллектуальной культуре. Оно по-прежнему имеет первостепенное значение для всех, кто хочет понять основные вопросы европейской Реформации, а также многие другие периоды истории человечества.
И все же, одно из крупных американских религиозных изданий недавно отметило, что «большая часть духовенства, не говоря уже о мирянах, отказалась от чтения богословской литературы». Я, как профессиональный преподаватель христианского богословия в Оксфордском университете, с болью осознаю, что энтузиазм к чтению такой литературы достаточно редко встречается и среди университетских и семинарских студентов богословия. Их смущает и сбивает с толку запутанная терминология христианского богословия, непонятность значительной части современных работ в этой области и кажущееся отсутствие какой-либо связи с практическими, насущными вопросами христианской жизни и служения. Как человека, который верит в то, что христианское богословие является одним из наиболее полезных и поистине волнующих предметов, которые только можно изучать, создавшаяся ситуация меня всегда беспокоила и ставила передо мной вопрос, можно ли что-нибудь предпринять в данном направлении. Настоящая книга, являющаяся результатом десятилетнего опыта преподавания христианского богословия студентам и семинаристам Оксфордского университета, служит ответом на эту обеспокоенность.
Существует явная необходимость создания книги, которая содержала бы вводные понятия к курсу христианского богословия. Как показывает опыт, слишком многие из существующих введений построены на безнадежно оптимистических предположениях о том, как много уже знают их читатели. Такой оптимизм частично оправдывается результатами крупного религиозного сдвига в западной культуре. Многие студенты и семинаристы, которые сейчас хотят изучать христианское богословие, происходят из недавних обращенных. В отличие от своих предшественников из прошедших поколений, они обладают лишь небольшим запасом унаследованных знаний о природе христианства, его терминологии и структуре христианского мышления. Практически все нужно объяснять заново. Поэтому данная работа построена на предположении, что ее читатели ничего не знают о христианском богословии. Все в ней излагается просто и как можно более понятно.
Для некоторых читателей это будет означать, что построенной по этому принципу книге не хватает утонченности и оригинальности. Эти качества представляются сколько-нибудь ценными при других условиях. Для такого рода книги они не подходят. Простота выражения и ясность изложения являются принципами, которых автор старался придерживаться в ходе написания этой книги. Равным образом, хотя оригинальность имеет свои достоинства, в подобной книге ее можно отнести к потенциальным недостаткам. Оригинальность предполагает новизну и развитие идей; работая над данной книгой, я совершенно сознательно избегал изложения собственных идей, как если бы они не имели никакого значения. Короче говоря, образовательные соображения взяли верх над всеми остальными.
Такой подход со всей неизбежностью ограничивает рассмотрение многих важных вопросов христианского богословия — особенно вопросов метода. Если бы я поставил перед собой цель изложить свои богословские воззрения, то понадобилось бы пять томов подобных данному, чтобы попытаться отдать должное сложности многих поднимаемых вопросов. Вместо этого, однако, предлагается введение, очерк, чтобы дать читателю хотя бы некоторое представление о рассматриваемых вопросах перед тем как он начнет изучать их более подробно. Мой собственный опыт наводит меня на мысль, что студенты и семинаристы гораздо лучше воспринимают важные вопросы, если кто-то возьмет на себя труд объяснить им предпосылки этих вопросов, их проблематику и используемую терминологию. Я исхожу из предположения, что читатель знает только родной язык, и поэтому объясняю и перевожу все латинские, греческие, английские и немецкие слова и выражения, которые стали составной частью богословского лексикона.
Данную книгу нельзя отнести к предписаниям. Она не предназначена для того, чтобы изложить читателям, во что они должны верить. Вместо этого она нацелена на то, чтобы объяснить, во что верили христиане раньше. Описывая различные вероисповедания, их исторические истоки, их сильные и слабые стороны, снабдить студентов всеми необходимыми знаниями для принятия самостоятельного решения.
К сожалению, ограниченность объема книги не позволила рассмотреть все богословские тенденции, движения и авторов, которых читатель надеялся бы встретить в издании подобного рода. По ходу написания данного труда вновь и вновь недостаток места и краткость изложения вынуждали меня опускать многие темы, которые читатель счел бы необходимым включить, или мне приходилось освещать многие вопросы не столь полно, как мне бы того хотелось. Мне остается только принести свои извинения по поводу тех вынужденных сокращений, которые я сам осознаю. Отбор материала для рассмотрения в данной книге и способ его изложения основывается на недавнем опыте преподавания христианского богословия и тщательном исследовании мнения студентов в Великобритании, Соединенных Штатах Америки, Канаде и Австралии с тем, чтобы выявить, что по мнению студентов, должно быть включено в эту книгу, и что представляет для них сложность и следовательно, требует более тщательного объяснения.
Мне хотелось бы здесь выразить особую благодарность следующим лицам за их неоценимую помощь. Моим студентам в Виклиф Холл в Оксфорде и всем студентам Оксфордского университета в целом, которым я преподавал систематическое богословие в период с 1983 по 1993 гг. и которые помогли мне осознать необходимость написания данной книги и определить ее форму. Студентам Принстонской богословской семинарии, Мак-Джилльского университета, Витон Колледжа, университета Дрю, Вестминстерской богословской семинарии, Риджент Колледжа (г. Ванкувер) и Ридпи Колледжа (Мельбурн), на которых я апробировал отдельные части книги, стараясь добиться понятности изложения и применимости ее во всем англоязычном мире. Профессорам Дэвиду Ф. Форду (Кембридж), Гейбриелу Факру (Андовер Ньютон) и Кейту Варду (Оксфорд), которые дали критическую оценку ранних вариантов данной работы, обеспечивая тем самым сбалансированность и пропорциональность рассмотрения материала. Хотелось бы также выразить благодарность Дженифер Дей, Элспет Мак-Кулла и особенно Джулии Прайор, которые вычитывали весь материал, ограждая меня от впадения в ученый обскурантизм. И, наконец, я в неоплатном долгу перед издательством Блекуел Паблишерз, и особенно перед Стефаном Чэмберсом, которые пригласили меня написать эту книгу и вдохновляли меня в течение всего долгого процесса ее создания, проверки и переписывания. Написание этой книги потребовало значительно больше времени, чем я мог себе представить; я надеюсь, что она позволит новому поколению студентов обнаружить для себя очарование христианского богословия и передать его другим.
К ЧИТАТЕЛЮ: КАК ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЭТОЙ КНИГОЙ
Христианское богословие можно назвать одним из наиболее захватывающих предметов, которые только можно изучать. Целью этой книги служит сделать это изучение как можно более простым и эффективным. Она создавалась, исходя из предположения, что Вы ничего не знаете о христианском богословии. Вполне очевидно, что чем больше Вы знаете, тем легче Вам будет с ней работать. К тому времени, как Вы закончите эту работу, Вы уже будете знать достаточно, чтобы понимать большинство специальных богословских дискуссий и аргументов, специальных богословских лекций, а также извлекать наибольшую пользу из дальнейшего чтения.
Книга включает большое количество материала — значительно больше, чем обычно включается в такого рода введения. Не следует бояться этого обилия: вам нет необходимости овладевать им всем. Значительное внимание было уделено наилучшему способу организации материала. Понимание структуры данной книги, которая является достаточно простой, позволит более эффективно пользоваться ей как преподавателям, так и студентам.
Книга разделена на три основные раздела. Первый раздел, посвященный «вехам», рассматривает историческое развитие христианского богословия. Эти четыре главы дают историческую информацию, которая охватывает ключевые термины и идеи, часть которых не будет объясняться повторно. Эта книга построена по принципу «объясняй с первого раза». Чтобы в полной мере понять ключевые богословские вопросы, с которыми Вы столкнетесь позднее в книге, Вам понадобиться кое-что узнать об их историческом фоне.
Вам также нужно будет кое-что знать о спорах вокруг источников и методов христианского богословия — иными словами говоря, откуда христианство черпает свои идеи. Вторая часть книги представляет собой обсуждение этих вопросов и подготовит вас к пониманию материала третей части, которая посвящена основным доктринальным вопросам христианского богословия. Этот материал организован тематически, и Вы, вероятно, не столкнетесь с трудностями при нахождении того, что Вам нужно. Если такие трудности все же возникнут, обратитесь к предметному указателю. Однако, нет необходимости читать каждую главу этой книги, или читать их в том порядке, в котором они представлены. Каждую главу можно рассматривать как самостоятельную единицу. Здесь, вероятнее всего, вновь следует подчеркнуть, что объем данной книги не должен пугать Вас; она большая потому, что является всеобъемлющей и открывает Вам доступ ко всей информации, которая может Вам понадобиться. Она рассчитана на то, чтобы быть удобным справочником, покрывающим весь объем материала, который скорее всего будет Вам необходим.
Если Вы пользуетесь этой книгой, чтобы научиться богословию, рекомендуется, чтобы Вы читали главы в том порядке, в котором они представлены. Однако, если Вы используете эту книгу в качестве пособия к преподаваемому курсу, Вы легко сможете определить, каким образом разделы книги соотносятся с порядком материала, представляемым преподавателем. Если у Вас возникнут какие-либо сомнения, обратитесь за помощью.
Если Вы повстречаете термины, которые вы не понимаете, у Вас есть две возможности. Во-первых, обратитесь к глоссарию в конце книги, который может содержать краткое определение термина и отослать Вас к тому месту, в котором этот материал рассматривается в тексте. Во-вторых, попробуйте обратиться к предметному указателю, который даст Вам более подробную информацию о том, в каких местах текста расположен материал, касающийся этих терминов.
И, наконец, Вы можете быть уверены, что все, что содержится в этой книге, включая содержание и расположение материала, было апробировано в студенческих аудиториях и среди читателей Австралии, Канады, Соединенного Королевства и Соединенных Штатов. Эта работу можно охарактеризовать как, вероятно, максимально дружественную к читателю. Однако, и автор, и издатели будут приветствовать предложения от преподавателей и студентов по поводу дальнейших улучшений, которые будут включены в следующие издания этой книги.

ЧАСТЬ I. ВЕХИ: ПЕРИОДЫ, ТЕМЫ И ЛИЧНОСТИ ХРИСТИАНСКОГО БОГОСЛОВИЯ
ВВЕДЕНИЕ
Каждый, кто задумывается о самых значительных вопросах христианского богословия, вскоре обнаруживает, что многие из них уже рассматривались до него. По существу, невозможно заниматься богословием так, как если бы этим никто до сих пор не занимался. Всегда присутствует элемент «заглядывания через плечо», чтобы увидеть, как это делалось в прошлом и к каким выводам при этом пришли. Важнейшую часть понятия «традиция» составляет готовность исследователя серьезно воспринимать богословское наследие. Карт Барт чрезвычайно точно выразил эту идею:
«Нельзя быть в Церкви, не относясь к богословию прошлого так же ответственно, как к богословию настоящего. Августин, Фома Аквинский, Лютер, Шлейермахер и все остальные продолжают жить. Они все еще обращаются к нам и требуют нашего внимания как живые голоса, и это также неоспоримо, как то, что мы принадлежим к одной Церкви.»
Поэтому чрезвычайно важно, чтобы читатель познакомился с христианским прошлым, которое дает нам жизненно важные точки отсчета для современного рассмотрения христианского богословия.
Первая часть настоящей книги имеет своей целью дать обзор развития христианского богословия, определить ключевые периоды, темы и личности, которые формировали этот процесс эволюции. Особое внимание будет уделено тенденциям, сложившимся после эпохи Возрождения, поскольку они оказали наибольшее воздействие на современное западное богословие. Тем не менее, правильное понимание по крайней мере некоторых аспектов развития христианского богословия в течении патриотического и средневекового периодов представляет собой существенный фоновый материал для осознанного изучения современного христианского богословия. Данная работа, таким образом, имеет своей целью дать обзор некоторых из наиболее значительных вопросов, связанных с этими эпохами, а именно:
географического местонахождения основных центров христианской мысли;
богословских вопросов, вокруг которых разгорались споры;
богословских школ, связанных с этими вопросами;
ведущих богословов этих периодов и их особых интересов.
В кратком обзоре развития христианского богословия будут рассмотрены следующие основные периоды:
патристический период, ок. 100-451 гг. (глава 1);
средневековье и Возрождение, ок. 1000-1500 гг. (глава 2);
Реформация и Постреформация, ок. 1500-1700 гг. (глава 3);
современный период, с приблизительно 1700 г. до настоящего времени (глава 4).
Вполне очевидно, что трудно провести четкую хронологическую границу между многими из этих периодов; например, взаимоотношения между такими понятиями как средневековье, эпоха Возрождения и Реформация до сих пор продолжают оставаться предметом дискуссий, поскольку некоторые исследователи видят в двух последних продолжение первого, в то время как другие рассматривают их как самостоятельные движения и эпохи. Читатель должен понимать, что всякое деление в истории в определенной степени произвольно!
ГЛАВА 1. ПАТРИОТИЧЕСКИЙ ПЕРИОД
ОКОЛО 100-451 ГГ.
Христианство ведет свое происхождение из Палестины — конкретнее из района Иудеи и особенно из города Иерусалима. Рассматривая себя продолжением и развитием иудаизма, первоначально христианство процветало в районах, традиционно с ним связанных, главным образом, в Палестине. Однако, оно стремительно распространилось в соседние регионы, частично благодаря усилиям таких ранних христианских евангелистов как Павел из Тарса. К концу первого века христианство распространилось по всему Восточному Средиземноморью и даже было значительно представлено в городе Риме, столице Римской империи. По мере того, как Римская церковь становилась все более сильной, начала развиваться напряженность между христианским руководством Рима и Константинополя, предвосхищая будущий раскол между Западной и Восточной церквами, центры которых находились соответственно в этих двух городах.
В ходе этого распространения, в целом ряде регионов возникли значительные центры богословской мысли и богословских дискуссий. Из них можно выделить три, имеющих особое значение. Два из них были грекоязычными, а третий — латиноязычным.
1. Город Александрия, расположенный в современном Египте, ставший центром христианского образования. С этим городом стал ассоциироваться характерный богословский стиль, который отражал его давнюю связь с платоновской традицией. Читатель обнаружит указания на «александрийский» подход в таких областях как христология и толкование Библии, что отражает как важность, так и особенность стиля христианства, ассоциируемого с этой областью.
2. Город Антиохия и окружающие его районы Каппадокии, расположенные в современной Турции. Еще на ранней стадии распространения христианства в этом северном регионе Восточного Средиземноморья утвердилось сильное христианское присутствие. Некоторые миссионерские путешествия апостола Павла приводили его в этот регион, и, согласно книге Деяний Апостолов, Антиохия фигурирует в нескольких важных местах истории ранней Церкви. Вскоре Антиохия стала ведущим центром христианской мысли. Как и Александрия, она стала ассоциироваться с конкретными подходами к христологии и толкованию Библии. Термин «антиохийский» часто используется для обозначения конкретного богословского стиля. В четвертом веке «Каппадокийские отцы» также сыграли важную роль в развитии христианского богословия в этом регионе, особенно своим вкладом в доктрину Троицы.
3. Северо-Западная Африка, в особенности район современного Алжира. В позднеклассическом периоде здесь располагался город Карфаген, важный средиземноморский порт, который одно время выступал в роли политического соперника Римской республики в борьбе за господство над этим регионом. В период, когда в этот регион начало проникать христианство, Карфаген был римской колонией. К основным авторам из этого региона относятся Тертуллиан, Киприан Карфагенский и Августин Гиппонийский.
Указание на эти основные центры богословской мысли ни в коей мере не означает, что другие средиземноморские города не имели особого значения. Рим, Константинополь, Милан и Иерусалим также были центрами христианских богословских исследований, хотя и не столь значительными как перечисленные выше.
ПОЯСНЕНИЕ ТЕРМИНОВ
Термин «патристический» происходит от латинского слова «pater» («отец») и обозначает как период отцов Церкви, так и характерные идеи, которые развились в течении этого периода. Этот термин нельзя отнести к ограничительным во времени; в настоящее время в специальной литературе такого конкретного общепринятого термина не существует. Достаточно часто встречаются родственные ему термины, на которые следует обратить внимание.
* Патристический период. Этот период имеет достаточно расплывчатое определение, которое часто понимается как время между завершением новозаветных Писаний (ок.100 г.) и определяющим Халкидонским собором (451 г.).
* Патристика. Этот термин часто понимается как обозначение области богословских исследование, которая занимается изучением»отцов» (patres).
* Патрология. Этот термин когда-то обозначал в буквальном смысле слова «изучение отцов», во многом также, как «богословие»(теология) обозначало «изучение Бога» (theos). В течении последних лет, однако, значение этого слова существенно изменилось. В настоящее время оно обозначает руководство по патристической литературе, которое позволяет читателям без труда ознакомиться с ведущими идеями патристических авторов и некоторыми проблемами толкования, связанными с ними, например, такое руководство было написано известным немецким ученым Иоганном Квастеном.
ОБЗОР ПАТРИОТИЧЕСКОГО ПЕРИОДА
Патриотический период несомненно выступает в качестве одного из наиболее волнующих и творческих периодов и истории христианской мысли. Одного этого факта достаточно, чтобы обеспечить постоянный интерес к нему в течение еще долгих лет. Этот период представляется важным и по некоторым богословским причинам. Каждое из основных христианских вероисповеданий — англиканская, православная, лютеранская, реформатская и римско-католическая церкви — считает патриотический период важной вехой в развитии христианских доктрин и вероучения. Каждая из перечисленных церквей считает, что она продолжает, расширяет и, где это необходимо, критикует взгляды раннецерковных авторов. Например, ведущий англиканский автор семнадцатого века Ланселот Эндрюз (1555-1626 гг.) заявлял, что ортодоксальное христианство основывается на двух Заветах, трех символах веры, четырех Евангелиях и пяти первых веках христианской истории.
Этот период имеет огромное значение для прояснения целого ряда вопросов. Первоочередной задачей стало выяснение отношений между христианством и иудаизмом. Послания апостола Павла в Новом Завете свидетельствуют о важности этого вопроса в I веке христианской истории, когда большой интерес привлек к себе целый ряд доктринальных и практических проблем. Должны ли христиане, уверовавшие из язычников, а не из иудеев, обязательно подвергнуться обрезанию? И как следовало правильно толковать Ветхий Завет?
Однако, вскоре на передний план перед христианством выступили другие вопросы. Одним из них, имевшим особое значение во II веке, стала апологетика — обоснованная защита и оправдание христианской веры перед лицом ее критиков. В первый период истории христианства государство часто преследовало Церковь. На повестке дня стоял вопрос выживания; немного оставалось времени и места для богословских споров, когда само существование христианства еще не воспринималось как должное. Данное замечание помогает нам понять, почему апологетика, благодаря трудам таких авторов, как Иустин Мученик (ок. 100-165 гг.), которые стремились объяснить и отстоять вероучение и практику христианства перед враждебной языческой общественностью, стала играть в ранней Церкви такую важную роль. Хотя этот ранний период дал нескольких выдающихся богословов — таких как Ириней Лионский (ок.130-ок.200 гг.) на Западе и Ориген (ок. 185-ОК.254 гг.) на Востоке, богословские дискуссии могли серьезно начаться лишь после прекращения гонений на Церковь.
Такие условия возникли в IV веке, после обращения императора Константина. В период своего правления (306-337 гг.) ему удалось примирить Церковь и Римскую империю, в результате менталитет Церкви стал менее замкнутым. В 321 г. император постановил, чтобы воскресные дни были общественными праздниками. В результате влияния Константина на империю, конструктивная богословская дискуссия стала общественным вопросом. Не считая довольно краткого периода неопределенности в царствование Юлиана Отступника (361-363 гг.), Церковь могла теперь рассчитывать на поддержку государства. Таким образом, богословие вышло из подполья тайных церковных собраний и стало вопросом общественного интереса и заботы во всей Римской империи. Доктринальные дискуссии все больше становились предметом не только богословского, но и политического значения. Константин желал иметь единую Церковь во всей своей империи и поэтому заботился о том, чтобы доктринальные разногласия принимались к рассмотрению и разрешались в первую очередь.
В результате этого, поздний патриотический период (с ок.310 до 451 гг.) можно считать одной из высших точек в истории христианского богословия. Богословы могли теперь свободно трудиться, не опасаясь гонений, и обращаться к целому ряду важных вопросов, стремясь закрепить возникающее в церквах богословское единомыслие. Установление этого единомыслия потребовало множества дискуссий и включало в себя болезненный процесс осознания Церковью того, что ей нужно было примириться с разногласиями и продолжающейся напряженностью. Тем не менее, именно в этом периоде можно усмотреть образование той значительной степени единомыслия, которое впоследствии воплотилось в экуменических символах веры.
Совершенно очевидно, таким образом, что патриотический период имеет большое значение для истории христианского богословия. Тем не менее, оказывается, что он представляет большую сложность для современных студентов и семинаристов, изучающих богословие. Можно выделить четыре основные причины такого положения.
1. Некоторые споры этого периода кажутся безнадежно далекими от нужд современного мира. Хотя в то время они считались крайне важными, современному читателю часто трудно понять всю их важность и причину, по которой они привлекали так много внимания. В этом отношении интересно сравнить патриотический период с эпохой Реформации, во время которой затрагивалось множество вопросов, продолжающих волновать современную Церковь; многие преподаватели христианского богословия обнаруживают, что их студентам значительно проще понять интересы этого, позднейшего периода.
2. Многие дискуссии патристического периода в той или иной степени вращаются вокруг философских вопросов, понятных лишь тем читателям, которые знакомы с философскими спорами того периода. Сейчас лишь некоторые студенты, изучающие христианское богословие знакомы с идеями, содержащимися в диалогах Платона, тогда как в патриотический период эти идеи подверглись значительному развитию и критике в средиземноморском мире. Средневековый платонизм и неоплатонизм существенно отличаются друг от друга с одной стороны, и от первоначальных идей Платона — с другой. Незнание многих философских идей и концепций того периода представляют собой еще одним препятствием на пути его изучения, затрудняя студентам, делающим свои первые шаги в христианском богословии, понимание того, о чем шла речь в некоторых патриотических дискуссиях.
3. Патристический период отличается чрезвычайным доктринальным разнообразием. Его вполне можно охарактеризовать как время постоянного движения, в течении которого еще только складывались такие ориентиры и стандарты, как Никео-Цареградский символ веры и догмат о двойственной природе Христа. Эта черта патристического периода часто вводит в смущение студентов, знакомых с относительной стабильностью других периодов в развитии христианских доктрин(таких, как Реформация, в котором личность Христа не включалась в число основных вопросов).
4. Этот период стал свидетелем крупного разделения, возникшего по политическим и лингвистическим причинам, между восточной грекоязычной церковью и западной латиноязычной церковью. Многие исследователи усматривают заметное различие в богословском темпераменте между богословами Востока и Запада: первые в большей мере были склонны к философии и богословскому умозрению, в то время как последние часто враждебно относились к вторжению философии в христианское богословие и считали эту дисциплину исследованием доктрин, изложенных в Священном Писании. Хорошим примером этой позиции может послужить знаменитый риторический вопрос Тертуллиана (ок.160 — ок.225 гг.): «Что общего между Афинами и Иерусалимом? Или Академией и Церковью?»
ВЕДУЩИЕ БОГОСЛОВЫ
В ходе настоящей книги будут делаться многочисленные ссылки на значительное число богословов патристического периода. Следующие шесть авторов, однако, имеют особое значение и заслуживают того, чтобы выделить их для особого упоминания.
Иустин Мученик (ок.100 — ок.165 гг.)
Иустин, по всей вероятности, выделяется как величайший из апологетов — христианских писателей второго века, которые отстаивали христианское вероучение перед лицом сильной критики со стороны языческих авторов. В своей «Первой апологии» Иустин утверждает, что следы христианской истины можно обнаружить у великих языческих писателей. Его доктрина о logos spermatikos («семя несущем слове») позволила ему утверждать, что Бог подготовил путь для своего окончательного откровения во Иисусе Христе посредством намеков на эту истину в классической философии. Иустин представляет для нас ранний пример богослова, который пытается соотнести благую весть Евангелия и мировоззрение греческой философии — тенденция, которая в первую очередь связана с Восточной Церковью.
Ириней Лионский (ок.130 — ок.200 гг.)
По преданию, Ириней Лионский родился в городе Смирне (расположенной на территории современной Турции), хотя впоследствии он обосновался в Риме. Около 178 г. он стал епископом города Лиона и занимал эту кафедру до своей смерти, которая произошла спустя два десятилетия. Ириней Лионский известен в первую очередь своей последовательной и настойчивой защитой христианского ортодоксального вероучения перед лицом серьезной угрозы со стороны распространяющегося гностицизма. Его наиболее значительная работа «Против всех ересей» («Adversus omnes Haereses») представляет собой энергичную защиту христианского понимания спасения и особенно роли предания в сохранении верности апостольскому свидетельству перед лицом его нехристианских, гностических толкований.
Ориген (ок.185 — ок.254 гг.)
Один из крупнейших защитников христианского вероучения в третьем веке, Ориген заложил основу для дальнейшего развития восточно-христианской мысли. Он внес крупный вклад в развитие христианского богословия в двух важных областях. В области толкования Библии Ориген разработал понятие об аллегорическом толковании, утверждая, что поверхностный смысл Священного Писания следует отличать от его более глубокого духовного значения. В области христологии Ориген положил начало традиции разграничения между понятием о полной Божественности отца и меньшей Божественности Сына. Некоторые исследователи полагают, что арианство появилось в качестве естественного следствия подобного подхода к христологии. Ориген также с большим энтузиазмом принял идею об апокатастасисе (apocatastasis), согласно которой все творение — включая и человечество, и сатану — будет в конце концов спасено.
Тертуллиан (ок.160 — ок.225 гг.)
Тертуллиан происходил из языческой среды и был язычником из североафриканского города Карфагена. Он обратился в христианство, когда ему уже было более тридцати лет. Благодаря огромному воздействию, которое он оказал на Западную Церковь, его часто называют отцом латинского богословия. Он энергично отстаивал единство Ветхого и Нового Заветов против Маркиона, который утверждал, что они относятся к разным богам. В ходе защиты этого единства он заложил основание доктрине Троицы. Тертуллиан выступал против того, чтобы христианское богословие или апологетика зависели от внебиблейских источников. Он занимает место среди наиболее упорных и последовательных ранних сторонников принципа достаточности Священного Писания, осуждая всех тех, кто обращался к светским философским системам (таким, например, как философские идеи Афинской Академии) в поисках истинного знания о Боге.
Афанасий Великий (ок.296 — ок.373 гг.)
Значение Афанасия Великого связано в первую очередь с христологическими вопросами, которые приобрели большую важность в четвертом веке. Возможно, еще не будучи тридцати лет от роду, Афанасий написал трактат «De mcarnatione» («О воплощении») — мощную защиту идеи о том, что Бог принял человеческую природу в Личности Иисуса Христа. Этот вопрос оказался центральным в арианском споре, в который свой крупный вклад внес Афанасий Великий. Афанасий указывал, что если, как утверждал Арий, Христос не являлся полностью Богом, то из этого вытекает целый ряд разрушительных выводов. Во-первых, Бог не смог бы таким образом искупить человечество, так как одно тварное существо не может искупить другое. Во-вторых, из этого следовало бы, что вся христианская Церковь виновна в идолопоклонстве, так как все христиане регулярно поклонялись и молились Иисусу Христу. Ввиду того, что «идолопоклонство» можно наиболее точно определить как «поклонение плоду человеческой деятельности или божественного творения», то из этого следовало, что такое поклонение относится к идолопоклонству. Эти рассуждения впоследствии взяли верх и привели к отрицанию арианства Церковью.
Августин Гиппонийский (354 — 430 гг.)
Обращаясь к рассмотрению личности Аврелия Августина, обычно известного как «Августин Гиппонийский» или «блаженный Августин», мы сталкиваемся, вероятно, с одним из величайших и влиятельнейших умов всей христианской истории. Привлеченный к христианской вере проповедью епископа Амвросия Медиоланского, Августин пережил драматический опыт обращения. Дожив до возраста тридцати двух лет и не удовлетворив своего пламенного желания познать истину, Августин, находясь в одном саду в городе Медиоланум (современный Милан), мучительно размышлял над великими вопросами человеческой природы и судьбы. Ему показалось, что он услышал где-то поблизости детские голоса, поющие «Tolle, lege» («возьми и прочти»). Чувствуя, что это Божественное повеление, он взял первый попавшийся новозаветный документ — как оказалось, Послание Павла к Римлянам — и прочел судьбоносные слова: «облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа» (Рим.13.14). Этот отрывок послужил последней соломинкой для сознания Августина, который уже с трудом мог переносить свое язычество. Как он впоследствии вспоминал: «Свет определенности вошел в мое сердце, и исчезла всякая тень сомнений». Начиная с этого момента, Августин посвятил свои огромные интеллектуальные способности обоснованию и консолидации христианского вероучения. Стиль его творений был одновременно страстным и интеллектуальным, обращаясь и к сердцу, и к разуму.
Вероятно страдая от какой-то формы астмы, Августин покинул Италию и вернулся в Северную Африку, где в 395 г. стал епископом горда Гиппона (расположенного на территории современного Алжира). В течении оставшихся тридцати пяти лет его жизни он стал свидетелем многочисленных споров, имевших огромное значение для будущего христианской Церкви на Западе, причем Августин внес решающий вклад в их разрешение. Его тщательное толкование Нового Завета, особенно Посланий апостола Павла, заслужило ему репутацию «второго основателя христианской веры» (Иероним), которая жива по сей день. Когда в Западной Европе закончился период «темных веков», богословские творения Августина Гиппонийского послужили основой для крупной программы богословского обновления и развития, укрепляя тем самым его влияние на всю Западную Церковь.
Одним из крупнейших вкладов Августина представляется развитие богословия как академической дисциплины. Нельзя сказать, что в ранней Церкви существовало какое-либо «систематическое богословие». Ее главная забота состояла в том, чтобы защитить христианство от многочисленных критиков (как в апологетических творениях Иустина Мученика) и прояснить основные положения ее вероучения против ересей (как в антигностических творениях Иринея Лионского). Тем не менее, в первые четыре века ее доктрины о личности Иисуса Христа и Троице получили сильное развитие.
Вклад Августина заключается в систематизации христианской мысли. Этому посвящен его знаменитый трактат «De csvitate Def («О граде Божием»). Как и знаменитый роман Чарльза Диккенса, сочинение «Град Божий» Августина представляет собой рассказ о двух городах -городе мира и городе Божьем. По своему тону эта работа глубоко апологетична: Августин уязвлен распространенным в то время обвинением, что падение Рима было вызвано отказом от классического язычества в пользу христианства. Защищая христианство от подобных обвинений, он не может не закончить системным представлением и изложением основных положений христианского вероучения.
Кроме этого, можно также утверждать, что Августин внес ключевой вклад в три крупные области христианского богословия: доктрину о Церкви и таинствах, возникшую в результате донатистского спора; доктрину о благодати, возникшую в результате пелагианского спора и доктрину о Троице. Интересно отметить, что Августин никогда по-настоящему не исследовал область христологии (то есть, доктрину о Личности Христа), которая несомненно выиграла бы от его значительной мудрости и проницательности.
ВАЖНЕЙШИЕ БОГОСЛОВСКИЕ ВОПРОСЫ
В течение всего патристического периода следующие области христианского богословия привлекли особое внимание и исследовались особенно глубоко.
Содержание новозаветного канона
С момента своего возникновения христианское богословие считало себя основанным на Священном Писании. Существовала, однако, некоторая неопределенность в вопросе о том, что же в действительности обозначает термин «Писание». Патристический период стал свидетелем процесса принятия решений относительно границ Нового Завета — процесс, который обычно известен как «установление канона». Термин «канон» нуждается в некоторых пояснениях. Он происходит от греческого слова «kanon», которое можно наиболее точно перевести как «правило» или «установленная точка отсчета». «Каноном Священного Писания» является ограниченная и строго определенная группа книг, которые приняты христианской Церковью как авторитетные. Термин «канонический» используется по отношению к библейским книгам, которые признаны относящимися к канону. Таким образом, например, Евангелие от Луки называется «каноническим», а Евангелие от Фомы — «неканоническим» (то есть находящимся вне рамок канона).
Для авторов Нового Завета термин «Писание» означал в первую очередь «Книги Ветхого Завета». Однако, ранние христианские авторы (такие, например, как Иустин Мученик) вскоре стали говорить о «Новом Завете» (противопоставляемом «Ветхому Завету») и настаивали на том, что оба Завета обладают равным авторитетом. Ко временам Иринея Лионского всеобщее признание получили четыре Евангелия, позднее ставшие каноническими; к концу второго века было достигнуто единодушие в том, что четыре Евангелия, Книга Деяний Апостолов и Послания имеют статус богодухновенного Писания. Так, Климент Александрийский признавал четыре Евангелия, Книгу Деяний, четырнадцать Посланий апостола Павла (включая Послание к Евреям как принадлежащим перу Павла) и Книгу Откровения. Тертуллиан заявлял, что наряду с «законом и пророками» существуют «евангельские и апостольские писания» (evangelicae et apostolicae litterae), которые также должны признаваться христианской Церковью авторитетными. Постепенно было достигнуто согласие по поводу списка книг, которые следовало считать богодухновенным Священным Писанием, и последовательности, в которой они должны были быть расположены. В 367 г. Афанасий Великий распространил свое тридцать девятое Праздничное Послание, в котором двадцать семь книг известного нам Нового Завета были определены как канонические. Таким образом, уже к этому времени в Церкви установилось согласие относительно канона Нового Завета.
В дальнейшем богословские споры и разногласия относительно новозаветного канона сосредотачивались главным образом вокруг количества канонических книг. Западная Церковь долго колебалась относительно включения в канон Послания к Евреям, поскольку оно не было приписано какому-либо конкретному апостолу; Восточная Церковь имела некоторые сомнения относительно Книги Откровения. В частности, ее не считали на Востоке канонической, и она не могла использоваться в литургии. В ранних списках Нового Завета часто пропускались Второе Послание Петра, Второе и Третье Послания Иоанна и Послание Иуды. Некоторые книги, которые в настоящее время не включены в канон, пользовались симпатией и принятием определенных частей Церкви, хотя впоследствии они не получили всеобщего признания как канонические. Примерами подобных книг могут послужить Первое послание Климента (раннего Римского епископа, который написал его около 96 г.) и Учение двенадцати Апостолов (Дидахе), краткое раннее пособие по нравственности и церковной практике, датируемое первой Четвертью второго века.
Широкое разнообразие наблюдалось и в расположении материала. Еще на ранней стадии было достигнуто согласие о том, что Евангелия должны занимать в каноне почетное место, а за ними должна следовать Книга Деяний Апостолов. Восточная Церковь склонялась к тому, чтобы помещать семь «соборных» Посланий (то есть, Послание Иакова, Первое и Второе Послания Петра, Первое, Второе и Третье Послания Иоанна и Послание Иуды) перед четырнадцатью Посланиями Павла, в то время как Западная Церковь помещала Послания апостола Павла непосредственно после Книги Деяний Апостолов, а за ними располагала «соборные» Послания. Канон Нового Завета завершался Книгой Откровения и на Востоке, и на Западе, хотя ее статус некоторое время вызывал споры в Восточной Церкви.
Каковы же были критерии составления канона? Основным принципом представляется признание верующими, а не волевое решение церковных властей. Иными словами, авторитетность данных писаний не была определена произвольным решением; они были признаны как уже обладавшие авторитетом. С точки зрения Иринея Лионского, Церковь не создает канон; она признает, сохраняет и получает каноническое Священное Писание на основании того авторитета, которым оно уже обладает. Представляется, что некоторые ранние христиане считали, что решающее значение имеет апостольское авторство; другие были готовы принять книги, которые такого авторства не имели. Однако, хотя конкретные детали того, как происходил этот отбор остаются неясными, вполне определенно можно сказать, что в Западной Церкви формирование канона было полностью завершено к началу пятого века. Вопрос о каноне не поднимался более вплоть до времен Реформации.
Роль предания
Серьезную угрозу для ранней Церкви представляло движение, известное как гностицизм. Это сложное и многообразное движение, похожее на современный феномен движения Нового Века («Нью Эйдж»), достигло значительного влияния в поздней Римской империи. Основополагающие идеи гностицизма в данный момент нас не интересуют. Здесь важно то, что гностицизм во многих вопросах был похож на христианство. По этой причине, многие ранние христианские авторы, особенно Ириней Лионский, считали его достаточно серьезной угрозой. Кроме того, гностические авторы были склонны толковать многие новозаветные отрывки таким образом, что приводили в смятение христианских руководителей, а также ставить вопрос о правильном способе толкования Писания.
В таком контексте, обращение к преданию приобрело первостепенное значение. Слово «предание» буквально означает то, что передается, хотя и может относиться к самому процессу передачи. Ириней настаивал на том, что «правило веры» (regula fidei) верно сохранено апостольской Церковью, и что оно находит свое выражение в канонических книгах Священного Писания. Церковь верно провозглашает то же самое Евангелие со времен апостольских до настоящего момента. Гностики не могли претендовать на такое преемство с ранней Церковью. Они лишь изобрели новые идеи и ложно утверждали, что они являются «христианскими». Ириней, таким образом, подчеркивал преемственность Церкви и ее служителей (в первую очередь ее епископов) в учении и проповеди. Предание (традиция) стало означать «традиционное толкование Писания,» или «традиционное представление христианской веры», отраженные в церковных символах веры и ее публичных доктринальных заявлениях. Как будет показано в следующем разделе, это закрепление символов веры как публичных выражений вероучения христианской Церкви сыграло огромную роль в истории христианства.
Похожую позицию занял Тертуллиан. Священное Писание, утверждал он, может быть ясно понято при условии полного его прочтения. Однако, он соглашался, что споры по поводу толкования некоторых мест Писания неизбежны. Еретики, с грустью наблюдал он, способны найти в Писании практически все, что только пожелают. Именно по этой причине, церковная традиция, или предание, имеет большое значение, поскольку они указывают на тот способ, которым Священное Писание воспринимается и толкуется в Церкви. Таким образом, правильное толкование Писания существует там, где поддерживается истинная христианская вера и послушание. Аналогичных взглядов придерживался также Афанасий Великий, который полагал, что христологические ошибки Ария никогда бы не возникли, если бы он оставался верен церковному толкованию Писания.
Предание, таким образом, рассматривается как апостольское наследие, которым руководствуется христианская Церковь в правильном толковании Священного Писания. Оно не рассматривается как «тайный источник откровения», существующий в дополнение к Писанию — эту мысль Ириней отбрасывал как «гностическую». Предание представляет собой средство обеспечения верности Церкви учению апостолов и защиты от принятия идиосинкратических толкований Писания.
Закрепление вселенских Символов Веры
Словом «Credo» (Верую) начинается Апостольский Символ Веры, являющийся, вероятно, наиболее известным из всех исповеданий веры: «Верую в Бога…» Оно стало обозначать исповедание веры, в котором суммируются основные положения христианского вероучения, которые разделяют все христиане По этой причине термин «Символ Веры» никогда не употребляется по отношению к исповеданиям веры конкретных деноминаций. Эти последние чаще всего называются «исповеданиями» (например, лютеранское «Аугсбургское исповедание» или реформатское «Вестминстерское исповедание веры»). «Исповедание» относится к деноминации и включает конкретные верования, отдельные положения вероучения и особые акценты, связанные с конкретной деноминацией; «Символ Веры» относится ко всей христианской Церкви и включает не более и не менее чем исповедание веры, которое может полностью принять каждый христианин. «Символ Веры» стал пониматься как краткое, формальное, общеприемлемое и авторитетное исповедание основных положений христианской веры.
В течении патристического периода были сформулированы два Символа Веры, которые были признаны авторитетными и вызывали к себе уважительное отношение во всей христианской Церкви. Стимулом к их возникновению, вероятно, стала ощущаемая потребность иметь удобное изложение христианской веры, которое можно было бы использовать во время проведения общественных мероприятий, из которых основным, по всей видимости, считалось крещение. В ранней Церкви наблюдалась тенденция совершать крещение в Пасхальный день, используя период Великого поста как время подготовки и наставления перед этим моментом публичного исповедания христианской веры. В качестве важного требования выдвигалось следующее условие: каждый обращенный, который желал креститься, должен был публично исповедать свою веру. Представляется, что символы веры стали возникать как единообразные исповедания христианской веры, которые все обращенные использовали в таких случаях.
Апостольский Символ Веры можно назвать, скорее всего, наиболее известным и распространенным среди западных христиан. Он подразделяется на три основных раздела, касающихся Бога, Иисуса Христа и Святого Духа. В Символе Веры содержится также материал, относящийся к Церкви, Страшному суду и воскресению.
Никейский Символ Веры (правильнее, Никео-Цареградский Символ Веры) является более длинным и включает также дополнительный материал, касающийся Личности Иисуса Христа и дел Святого Духа. В ответ на споры о Божественности Христа этот Символ Веры содержит четкое заявление Его единства с Богом, включающее такие слова: «Бога от Бога» и «Единосущна Отцу».
Возникновение Символов Веры стало важным элементом движения к достижению доктринального единомыслия в ранней Церкви. Одна из областей христианского вероучения, которая вызвала жаркие споры и подверглась существенному развитию, касалась Личности Христа. К ней мы сейчас и обратимся.
Две природы Иисуса Христа
Две доктрины, о которых можно сказать, что патристический период внес решающий вклад в их развитие, связаны с Личностью Иисуса Христа (область богословия, которая, как мы уже отмечали, обычно называется «христологией») и Его Божественной природой. Они органически связаны друг с другом. К 325 г., то есть к I Вселенскому, (Никейскому) собору ранняя Церковь пришла к выводу, что Иисус «единосущен» (homoousios) Богу. (Термин «homoousios» можно также перевести как «единый по сути» или «консубстанциальный» — англ, con-substantial). Данное христологическое заявление вскоре приобрело двоякое значение. Во-первых, оно прочно закрепило на интеллектуальном уровне духовную важность Иисуса Христа для христиан. Во-вторых, однако, оно стало представлять серьезную угрозу для упрощенных концепций Бога. Если признать Иисуса «состоящим из той же субстанции, что и Бог», то вся доктрина Бога потребует переосмысления в свете этого вероучения. Именно по этой причине, историческое развитие доктрины о Троице относится к периоду непосредственно после достижения в христианской Церкви христологического консенсуса. Богословские размышления и дискуссии о природе Бога могли начаться лишь после того, как Божественность Иисуса Христа стала общепризнанной отправной точкой для всех христиан.
Необходимо отметить, что христологические споры происходили, в основном, в восточно-средиземноморском мире и велись на греческом языке, часто в свете исходных предпосылок основных древнегреческих философских школ. Практически, это означало, что многие центральные термины христологических споров в ранней церкви были греческими; часто это были термины, которые использовались в языческой греческой философской традиции.
Основные черты патристической христологии будут достаточно подробно рассмотрены в девятой главе данной книги, к которой мы и отсылаем читателя. На этом раннем этапе исследования, однако, мы можем отметить основные вехи патристического христологического спора в виде двух школ, двух споров и двух соборов.
1 Школы. Александрийская школа уделяла особое внимание Божественности Иисуса Христа и толковала эту Божественность как «Слово, ставшее плотью». Библейским текстом, который приобрел центральное значение для представителей этой школы, служили слова из стиха Ин.1.14: «И Слово стало плотию, и обитало с нами». Этот акцент на идее воплощения привел к тому, что праздник Рождества Христова стал считаться особенно важным. В отличие от этого, Антиохийская школа делала акцент на человечности Христа и придавала особое значение Его нравственному примеру (См. пункты «Александрийская школа» и «Антиохийская школа» в разделе «Патристические дебаты о Личности Христа» в главе 9).
2. Споры. Арианский спор в четвертом веке общепризнанно считается одними из наиболее значительных в истории христианской Церкви. Арий (ок.250 — ок.336 гг.) утверждал, что титулы, использованные в Библии по отношению к Иисусу Христу, которые, по всей видимости, указывают на Его равный статус с Богом, представляют собой на самом деле не более чем титулы вежливости и почитания. Иисуса Христа следует считать сотворенным, хотя и занимающим первое место среди всего остального творения. Подобное заявление Ария встретило решительное противодействие со стороны Афанасия Великого, который, в свою очередь, утверждал, что Божественность Христа имеет центральное значение для христианского понимания спасения (относится к той области христианского богословия, которая традиционно называется «сотериологией»). Он, таким образом, утверждал, что христология Ария является несостоятельной сотериологически. Иисус Христос Ария не мог искупить павшее человечество. В конце концов, арианство (так называлось движение, связанное с именем Ария) было публично объявлено ересью. За ним последовал аполлинарианский спор, в центре которого стоял Аполлинарий Младший (ок.310 — ок.390 гг.). Будучи яростным противником Ария, Апполинарий утверждал, что Иисуса Христа нельзя считать полностью человеком. В Христе человеческий дух заменен Логосом. В результате этого Христос не обладает в полной мере человечностью. Такие авторы, как Григорий Назианин считали эту позицию грубой ошибкой, поскольку она подразумевала, что Христос не мог полностью искупить человеческую природу (См. раздел «Патристические дебаты о Личности Христа» в главе 9).
3. Соборы. Никейский собор был созван первым христианским императором Константином с целью урегулирования дестабилизирующих христологических раздоров в его империи. Он в дальнейшем стал называться Первым Вселенским собором (то есть собрание христиан со всего христианского мира, решения которого считались обязательными для всех церквей). В Никее (ныне город Изник на территории современной Турции) был урегулирован арианский спор. Собор заявил, что Иисус Христос «единосущен» Богу-Отцу, отвергнув тем самым арианскую позицию в пользу настойчивого утверждения Божественности Христа. Халкидонский собор (451 г.), или Четвертый Вселенский собор, подтвердил решения Никейского Собора и отреагировал на споры, которые разразились по поводу человечности Христа.
Доктрина о Троице
После урегулирования христологических споров в ранней Церкви стали исследовать последствия этих решений. В этот чрезвычайно творческий и интересный период христианского богословия доктрина о Троице стала принимать ныне признанную форму. Основной чертой этой доктрины можно выделить положение о том, что Троица состоит из трех Личностей — Отца, Сына и Святого Духа — и что Их следует считать одинаково Божественными и имеющими одинаковый статус. Coравенство Бога-Отца и Бога-Сына было установлено в ходе богословских споров, приведших к созыву Никейского собора; Божественность Святого Духа была установлена уже после собора, особенно в трудах Афанасия Великого и Василия Кесарийского.
Акцент в тринитарных спорах все больше перемещался с самого факта существования Троицы на то, как следует Ее понимать. Постепенно возникли два совершенно различных подхода, один из которых ассоциировался с Восточной Церковью, а другой — с Западной.
Восточная позиция, которая продолжает иметь большое значение в современных Греческой и Русской православных церквах, была выработана, в первую очередь, тремя авторами, которые проживали на территории современной Турции. Василий Кесарийский, или Василий Великий (ок.330-379 гг.), Григорий Назианин (329-389 гг.) и Григорий Ниса, которые вошли в историю Церкви под названием Каппадокийские отцы, начинали свои рассуждения о Троице с рассмотрения отличий в восприятии Бога-Отца, Бога-Сына и Бога-Святого Духа. Западная позиция, которая ассоциируется, в первую очередь, с Августином Гиппонийским, начинала с единства Бога, а затем переходила к изучению значения любви Божией для нашего понимания природы единства в Боге. Эти позиции будут рассмотрены подробнее в соответствующем месте настоящей работы (см. главу 8 данной книги).
Доктрина о Троице представляет собой редкий случай богословского вопроса, одинаково важного как для Восточной, так и для Западной Церквей. Теперь необходимо обратить внимание на два богословских спора, связанных, главным образом, с Западной Церковью и прочно ассоциирующихся с именем Августина Гиппонийского.
Доктрина о Церкви
Серьезный спор в Западной Церкви сосредоточился вокруг вопроса о святости Церкви. Донатисты представляли собой группу африканских христиан, проживающих на территории современного северного Алжира, которые отвергали растущее влияние и авторитет Римской церкви в Северной Африке. Донатисты утверждали, что христианская Церковь является собранием святых, среди которых нет и быть не может места грешникам. Этот вопрос приобрел особое значение в связи с гонениями, начатыми императором Диоклетианом в 303 г. и продолжавшимися вплоть до обращения Константина в 313 г. В ходе этих гонений, когда само хранение Священного Писания считалось незаконным, ряд христиан передал свои рукописи Писания властям. Они были немедленно осуждены теми, кто отказывался отступить перед физической силой. После прекращения гонений многие из этих traditores -дословно, «те, кто передали [свои Писания]» — вновь вступили в Церковь. Донатисты стали выступать за их отлучение.
Августин резко выступил против их отлучения, утверждая, что Церковь должна продолжать оставаться «смешанным собранием» святых и грешников и отказываясь вырвать плевелы тех, кто пал во время гонений или по другим причинам. Действенность служения и проповеди Церкви зависят не от святости ее служителей, а от Личности Иисуса Христа. Личная недостойность священнослужителя не подрывает святости таинств. Этот взгляд, который стремительно распространился в Церкви, оказал глубокое воздействие на мнение христиан о природе Церкви и ее служителей.
В ходе донатистского спора, который будет более подробно рассмотрен в другом месте (си. раздел «Донатистский спор» в главе 13 данной книги), впервые возник вопрос о доктрине Церкви или об экклесиологии и связанные с ним вопросы, например о том, как действуют таинства. Многим вопросам, которые были затронуты этим спором, суждено было вновь возникнуть в период Реформации, когда экклесиологические проблемы вновь выдвинулись на первый план (см. далее в той же главе). То же можно сказать и о доктрине благодати, к которой мы сейчас обращаемся.
Доктрина о благодати
В развитии богословия грекоязычной Восточной Церкви доктрина благодати не имела особого значения. Однако, во втором десятилетии пятого века на Западе вокруг именно этого вопроса разгорелись жаркие споры. Пелагий, британский монах-аскет, проживающий в Риме, настойчиво утверждал необходимость нравственной ответственности человека перед Богом. Встревоженный нравственной распущенностью Римской церкви, он настаивал на необходимости постоянного духовного самосовершенствования в свете ветхозаветного закона и личного примера Иисуса Христа. Как казалось его оппонентам, основным из которых стал Августин Гиппонийский, утверждать это значило отвергать реальную роль Божественной благодати в начале или продолжении христианской жизни. Пелагианство стало восприниматься как религия человеческой автономии, считающая, что люди сами могут принять на себя инициативу своего спасения.
Августин настойчиво и последовательно воспротивился пелагианству, настаивая на приоритете благодати Божией на каждой ступени христианской жизни, от ее начала до конца. Согласно Августину, люди не обладают необходимой свободой, чтобы предпринять первоначальные шаги к спасению. Будучи далеки от обладания «свободной воли», люди обладают волей, которая испорчена и запятнана грехом. Она уводит людей от Бога, склоняя их ко греху. Лишь благодать Божья может противостоять этой греховной склонности. Отстаивание Августином благодати была столь настойчивой, что он позднее стал известен как «доктор благодати» («doctor gratiae»).
Центральной темой всей богословской мысли Августина Гиппонийского становится падшая в грехах человеческая природа. Образ «грехопадения» восходит к третьей главе книги Бытия и выражает мысль о том, что человеческая природа «пала» относительно своего первоначального чистого состояния, которое было предусмотрено и сотворено Богом. Таким образом, нынешнее состояние человеческой природы не соответствует замыслу Божьему. Создавшийся миропорядок более не соответствует его первоначальной «благости». Он пал. Он испорчен или разрушен — но не безвозвратно, о чем говорят доктрины спасения и оправдания. Образ «грехопадения» несет в себе мысль о тем, что творение сейчас существует на более низком уровне, чем оно первоначально задумывалось Богом.
Согласно Августину, из этого рассуждения со всей неизбежностью следует, что сейчас все люди без исключения заражены грехом с самого момента своего рождения. В отличие от многих экзистенционалистских философских систем двадцатого века (таких, например, как система немецкого философа Мартина Хайдеггера), в которых утверждается, что «падшесть» (Verfallenheit) является результатом нашего выбора (а не тем, что изначально выбрано за нас), Августин изображает грех как составную и неотъемлемую часть человеческой природы. Грех выступает в роли неотъемлемого аспекта нашего бытия. Этот взгляд, который получает более настойчивое выражение в доктрине Августина о первородном грехе, имеет центральное значение для его доктрин греха и спасения. Поскольку все являются грешниками, то все нуждаются в искуплении. Поскольку все отпали от славы Божьей, все нуждаются в том, чтобы их искупили.
С точки зрения Августина, человечество, предоставленное самому себе и своим собственным средствам, не может войти в общение со святым Богом. Ничто из того, что может сделать или предпринять человек, никак не может быть признано сколько-нибудь достаточным или удовлетворительным для разрушения твердыни греха. Используя образ, с которым, к счастью, Августину не суждено было столкнуться, это похоже на наркомана, который самостоятельно пытается вырваться из героиновой или кокаиновой зависимости. Положение нельзя исправить изнутри. Поэтому, чтобы преображение состоялось, оно должно прийти извне. Согласно Августину, Бог вмешивается в дилемму, стоящую перед человеком. Он мог и не делать этого, однако, из Своей любви к падшему человечеству Он в Лице Иисуса Христа вошел в положение человека, чтобы искупить его.
Августин считал, что понятие «благодать» можно определить как незаслуженный дар Божий, посредством которого Бог добровольно разрывает узы греха, прочно опутавшие человечество. Искупление возможно исключительно как Божественный дар. Мы не можем достичь его самостоятельно, но оно может быть достигнуто за нас. Таким образом, Августин особо подчеркивает, что все возможности спасения расположены вне человечества, в Самом Боге. Именно Бог, а не люди, кладет начало процессу спасения.
По утверждению Пелагия, однако, положение выглядело совершенно по-другому. Он учил, что средства к спасению находятся внутри человечества. Отдельные люди имеют возможность спасти себя самостоятельно. Они не скованы грехом, но обладают возможностью сделать все необходимое, чтобы спастись. Спасение можно заслужить добрыми делами, которые, фактически, делают Всевышнего должником людей. Пелагий понимал благодать как требования, которые выдвигает Бог перед людьми для того, чтобы те достигли спасения, например Десять Заповедей или нравственный пример Иисуса Христа. Основную мысль пелагианства можно свести к «спасению по заслугам», в то время как Августин учил «спасению по благодати».
Из приведенного выше описания становится совершенно очевидным, что представленные два богословских направления заключают в себе два совершенно различных понимания человеческой природы. С точки зрения Августина Гиппонийского, человеческую природу можно охарактеризовать как слабую, падшую и бессильную; по мысли Пелагия, она представляется вполне автономной и самодостаточной. По мнению Августина, человечество должно в своем спасении полагаться на Бога; с точки зрения Пелагия, Бог лишь указывает на то, что необходимо сделать для достижения спасения, а затем оставляет людей без дальнейшей помощи. Как считает Августин, спасение представляет собой незаслуженный дар; по утверждению же Пелагия, спасение — честно заработанная награда от Бога.
Один аспект августинианского понимания благодати нуждается в дальнейших комментариях. Поскольку люди не могут спастись сами, и Бог награждает Своим даром благодати некоторых (но не всех), из этого следует, что Бог «предизбрал» тех, кому уготовано спасение. Развивая подобные рассуждения, основанные на этой идее, намеки на которую содержатся в Новом Завете, Августин ввел в богословие и разработал доктрину о предопределении. Термин «предопределение» означает изначальное и вечное решение Бога спасти одних, но не спасать других. Именно этот аспект богословской мысли Августина оказался для многих его современников, не говоря уже о преемниках, неприемлемым. Едва ли необходимо говорить, что в богословской мысли Пелагия этому нет прямого эквивалента.
Карфагенский собор (418 г.) высказался в пользу взглядов Августина на благодать и грех, и бескомпромиссно осудил пелагианство. Однако, пелагианство в различных своих формах еще долго продолжало вызывать богословские споры. Когда патристическая эра закончилась и над Западной Европой опустились «темные века», многие вопросы еще не были решены. Им суждено было вновь возникнуть в средние века и особенно в период Реформации (см. раздел «Доктрина оправдания по вере» в главе 12 в данной книге).
Ключевые имена, слова и фразы
К концу настоящей главы Вы уже столкнулись со следующими терминами, которые будут повторяться в ходе работы. Убедитесь в том, что они Вам знакомы.
августинианство
* апполинарианство
* арианство
* воплощение
Вселенский собор
* донатизм
* Донатистский
канон
канонический
Каппадокийские отцы
неканонический
патристический
патрология
* пелагианский
* пелагианство
Символ Веры
* сотериология
* тринитарный
* Троица
* христологический
* христология
* экклесиологический
* экклесиология
Термины, отмеченные звездочкой, будут рассмотрены подробнее далее в настоящей работе.
Вопросы к первой главе
1. С каким языком ассоциируются у Вас следующие авторы: Афанасий Великий; Августин Гиппонийский; Ориген; Тертуллиан?
2. Следующие движения имели большое значение в патристический период арианство; донатизм; гностицизм; пелагианство. Свяжите споры, возникшие вокруг каждого из этих движений, с одним из следующих богословов Афанасий Великий; Августин Гиппонийский; Ириней Лионский. (Обратите внимание на то, что один из этих богословов был связан более чем с одним спором.)
3.Почему в этот ранний период наблюдалось относительно мало интереса к доктрине Церкви?

ГЛАВА 2. СРЕДНИЕ ВЕКА И ВОЗРОЖДЕНИЕ
ОКОЛО 1050-1500 ГГ.
Центром активности в патристический период был средиземноморский мир и такие крупные города как Рим и Константинополь. Падение Рима под ударами с севера повергло Западное Средиземноморье в период смуты. Нестабильность воцарилась во всем регионе. Историки до сих пор называют период между падением Рима и временем ок. 1000 г. «темными веками», чтобы показать, что в эти века нестабильности и отсутствия безопасности относительно трудно обнаружить подлинную культуру и ученость. Хотя в течение этого периода богословская дискуссия в Западной церкви продолжалась, она проходила в обстановке борьбы за выживание. Общественный интерес к богословским спорам проявлялся относительно слабо. В Восточном Средиземноморье по мере распространения ислама также стала возникать нестабильность Хотя христианство не было вытеснено полностью, оно вскоре оказалось в положении религии меньшинства.
В этот период европейской истории центр христианской богословской мысли переместился из средиземноморского мира в Западную Европу. В 410 г. Рим окончательно покорился Алариху. Это событие часто считается началом «темных веков» в Западной Европе. Распространение ислама вокруг Средиземного моря в седьмом веке привело к политической дестабилизации и дальнейшим структурным переменам в регионе. К одиннадцатому веку, когда три крупных государственных образования заняли место бывшей Римской империи, была достигнута определенная степень стабильности.
1. Византия, центром которой был город Константинополь (ныне Стамбул). Преобладающая в этом регионе форма христианства основывалась на греческом языке и глубоко коренилась в творениях таких патриотических ученых Восточного Средиземноморья, как Афанасий Великий, Каппадокийцы и Иоанн Дамаскин. Подробное описание византийского богословия выходит за рамки настоящей книги, которая посвящена, главным образом, западной богословской традиции.
2. Западная Европа, главным образом, такие регионы, как Франция, Германия, Нидерланды и Северная Италия. Преобладающая здесь форма христианства сосредотачивалась вокруг Рима и его епископа, известного как «папа». (Однако в период, известный как «Великий раскол», возникла некоторая смута, когда одновременно существовали два претендента на папский престол: один в Риме, а другой в Авиньоне). Здесь богословие было сконцентрировано в великих кафедральных и университетских школах Парижа и других мест, основываясь, главным образом, на латинских творениях Августина, Амвросия Медиоланского и Илария Пуатийского.
3. Халифат, исламский регион, охватывающий восточную и южную части Средиземноморья. После падения Константинополя в 1453 г., распространение ислама продолжалось, подобно взрывной волне, практически по всей Европе. К концу XV в. ислам закрепился в двух регионах Европы: в Испании и на Балканах. Это продвижение было впоследствии остановлено разгромом мавров в Испании в последнем десятилетии XV века и поражением исламских армий под Веной в 1523 г.
В этот период произошло событие, ставшее основополагающим для истории Церкви. В следствие определенных причин, в IX и X веках отношения между Восточной церковью с центром в Константинополе и Западной церковью с центром в Риме становились все более натянутыми. Растущее несогласие по поводу слова «filioque» («и Сына») в Никейском Символе Веры сыграло немаловажную роль в обострении этой напряженной ситуации. Свой вклад внесли и другие факторы, включая политическое соперничество между латиноязычным Римом и грекоязычным Константинополем, а также растущие притязания на власть со стороны римских пап. Окончательный разрыв между католическим Западом и православным Востоком обычно датируется 1054 годом, хотя эту дату и следует признать несколько произвольной.
Одним из серьезных результатов этой напряженности стало то, что между Западом и Востоком резко сократились богословские связи. Хотя такие западные богословы как Фома Аквинский широко пользовались трудами греческих отцов Церкви, эти труды относятся к более раннему периоду. Труды поздних православных богословов, таких как известный автор Григорий Палама, привлекали мало внимания на Западе. Можно сказать, что лишь в XX в. западное богословие начало открывать для себя богатства православной традиции.
В настоящей книге нас в первую очередь интересует западноевропейское богословие, которое оказало глубокое воздействие на современную христианскую мысль. Термин «средневековое богословие» часто используется для обозначения западного богословия этого периода, а термин «византийское богословие» используется по отношению к богословию Восточной церкви приблизительно того же периода, до падения Константинополя в 1453 г. В течение этого периода западноевропейской истории центры христианского богословия постепенно сместились на север, в центральную Францию и Германию. Хотя Рим оставался центром христианской власти в этом регионе, интеллектуальная деятельность стала постепенно перемещаться в такие центры как французские монастыри в Шартре, Реймсе и Беке. После основания средневековых университетов богословие быстро утвердилось как основная область академических интересов. В типичном средневековом университете насчитывалось четыре факультета: низший факультет гуманитарных и математических наук и три высших факультета: богословия, медицины и права.
ПОЯСНЕНИЕ ТЕРМИНОВ
Определение исторических периодов считается чрезвычайно сложным делом. Часть проблемы заключается в отсутствии всеобщего согласия по поводу определяющих характеристик этих периодов. Это в первую очередь относится к «средним векам», «Возрождению» и «новому времени». Существуют также большие трудности с определением некоторых интеллектуальных движений этого периода, особенно гуманизма.
Рассматриваемый в данной главе период породил два важнейшие интеллектуальные движения в истории человеческой мысли — схоластику и гуманизм. В период между 1300 и 1500 гг. схоластика и гуманизм господствовали в интеллектуальном — в том числе богословском -мире. Хотя можно утверждать, что к 1500 г. схоластика была уже в упадке, она всё еще пользовалась огромным влиянием во многих европейских университетах, например в Парижском университете. Понять оба эти движения важно для любой попытки разобраться в развитии христианского богословия в этот период, или понять религиозные и интеллектуальные тенденции, впоследствии породившие Реформацию. Эти два движения взаимосвязаны, поскольку последнее обычно считается реакцией на культурную нищету и слишком сильную богословскую детализацию первой. Ниже мы попытаемся прояснить некоторые термины, используемые в литературе, касающейся этого важного периода христианского богословия.
Средние века
Термин «средние века» введен авторами эпохи Возрождения и стал общепринятым к концу XVI века. Авторы Возрождения стремились дискредитировать период, вставший между славой классической древности и их собственным временем. Поэтому они изобрели термин «средние века» для обозначения неинтересной и застойной фазы, разделяющей два важных творческих периода. Прилагательное «средневековый» означает «относящийся к средним векам». Термин «средневековое богословие» стал общепринятым; обычно используется в значении «западноевропейское богословие периода между окончанием темных веков и XVI веком». Следует, однако, помнить, что этот термин следует признать неточным, спорным и подверженным различным толкованиям.
Когда в Западной Европе наконец закончились так называемые темные века, была подготовлена почва для возрождения в каждой области академической деятельности. Восстановление в некоторой степени политической стабильности во Франции в конце XI века способствовало возникновению Парижского университета, который быстро стал признанным интеллектуальным центром Европы. Ряд богословских «школ» был основан на левом берегу Сены и на острове Ситэ под сенью незадолго до этого построенного Собора Парижской Богоматери.
Одна из таких школ, «Коллеж де ля Сорбонн» (College de la Sorbonne), со временем достигла такой славы, что «Сорбонна» стало кратким названием Парижского университета. Даже в XVI веке Париж широко признавался как ведущий центр богословских и философских исследований; в числе его студентов можно назвать такие выдающиеся личности как Эразм Роттердамский и Жан Кальвин. Подобные научные центры были вскоре основаны и в других местах Европы. Начался новый период развития богословия, основным содержанием которого стала консолидация интеллектуального, юридического и духовного аспектов жизни христианской Церкви.
В начале средневекового периода центром развития богословия стала Франция, Несколько монастырей дали выдающихся христианских авторов и мыслителей, среди которых необходимо отметить Ланфранка (ок. 1010-1089) и Ансельма (ок.1033-1109 гг.), оба из монастыря в Беке (Нормандия). Парижский университет вскоре утвердился как ведущий центр богословской мысли. В нем трудились такие ученые, как Пьер Абеляр (1079-1142 гг.), Альберт Великий (ок.1200-1280 гг.), Фома Аквинский (ок. 1225-1274 гг.) и Бонавентура (ок. 1217-1274 гг.). XIV и XV вв. стали свидетелями значительного распространения университетов по Европе — новые университеты основывались в Германии и в других местах.
Парижский университет сыграл главную роль в развитии интереса к богословию в средние века. Вскоре после 1140 г. в университет преподавателем прибыл Пьер Ломбар. Его главной заботой стало побудить студентов преодолевать тернистые тропы богословия. Он написал учебник — вероятно одну из самых трудных книг, когда-либо написанных. В «Sententiarutn libri quattuor» или «Четырех книгах сентенций» собраны цитаты из Писания и творений отцов Церкви, расположенные тематически. Пьер ставил перед своими студентами простую задачу: разобраться с цитатами. Эта книга оказалась чрезвычайно важной в развитии наследия Августина, поскольку студенты должны были освоить его идеи и примирить явно противоречивые тексты, найдя подходящее богословское объяснение встречающимся несоответствиям.
Некоторые авторы стремились добиться запрещения книги, обращая внимание на некоторые неосторожные высказывания (например, мнение о том, что Христос не существовал как Личность, взгляд получивший известность как «христологический нигилизм»). Однако, к 1215 г. эта книга прочно заняла место самого важного учебника того времени. Для богословов стало обязательным комментировать работу Ломбара. Возникающие в результате этого произведения, известные как «Комментарии на сентенции», стали одним из наиболее распространенных богословских жанров средних веков. Выдающимися примерами этого жанра можно назвать работы Фомы Аквинского, Бонавентуры и Дунса Скота.
Возрождение (Ренессанс)
Французский термин «Ренессанс» в настоящее время повсеместно используется для обозначения литературного и художественного возрождения в Италии в XIV и XV вв. В 1546 г. Паоло Джовио назвал XIV век «счастливым столетием, в котором можно считать, что латинская ученость возродилась» (renatae). Некоторые историки, в частности Яков Буркхардт, утверждали, что Возрождение породило современную эру. Именно в этот век, заявлял Буркхардт, люди стали впервые воспринимать себя как индивидуумы. Во многом, определение Возрождения в чисто индивидуалистичных терминах, данное Буркхардтом, представляется спорным. Однако, в одном он несомненно прав: в период Ренессанса в Италии возникло нечто новое и волнующее, что смогло заворожить многие поколения мыслителей.
Не совсем ясно, почему именно Италия стала колыбелью этого замечательного нового движения в истории идей. Выделяют несколько факторов, которые имеют отношение к данному вопросу.
1. Схоластическое богословие — основная интеллектуальная сила средневекового периода — никогда не пользовалось особым влиянием в Италии. Хотя многие итальянцы достигли богословской славы (включая Фому Аквинского и Григория Риминийского), они жили и работали в Северной Европе. Таким образом, в XIV веке в Италии существовал интеллектуальный вакуум. Любой вакуум неизбежно заполнится, и этот конкретный вакуум был заполнен гуманизмом Возрождения.
2. Италия полна видимыми и осязаемыми следами величия древности. Развалины древнеримских строений и памятников были разбросаны по всей земле, и в период Возрождения вызвали определенный интерес к цивилизации древнего Рима, побуждая мыслителей к возрождению классической римской культуры в период, отмеченный духовной засухой и бесплодием.
3. По мере распада Византии — Константинополь пал в 1453 г. -начался исход грекоязычных интеллектуалов на Запад. Италия была расположена в удобной близости от Константинополя, и это привело к тому, что эти эмигранты обосновывались в итальянских городах. Таким образом, возрождение греческого языка стало неизбежно, а это, в свою очередь, повлекло за собой возрождение интереса к греческой классике.
Совершенно очевидно, что центральным компонентом мировоззрения итальянского Ренессанса послужило возвращение к культурной славе древности и отмежевание от культурных достижений средних веков. Авторы Возрождения считали, что эти достижения перевешивались великими достижениями древности. То, что относилось к культуре в целом, относилось и к богословию. Считалось, что произведения позднеклассического периода полностью затмевали богословские работы средневековья, как по существу, так и в вопросах стиля. Действительно, Возрождение в некотором смысле можно рассматривать как реакцию на тот тип подхода к рассмотрению вопросов, который все больше ассоциировался с гуманитарными и богословскими факультетами североевропейских университетов. Раздраженные профессиональной узостью языка и дискуссий схоластики, авторы Возрождения совершенно игнорировали ее. В случае христианского богословия, путь к будущему заключался в прямом соприкосновении с Писанием и работами патриотического периода. Ниже этот вопрос будет рассмотрен несколько подробнее.
Схоластика
Схоластика представляется, вероятно, одним из наиболее презираемых интеллектуальных движений в человеческой истории. Так, английское слово «dunce» («тупица») происходит от имени одного из величайших схоластических писателей Дунса Скота. Схоластических мыслителей — «школяров» — часто изображают серьезно, хотя и бессмысленно, спорящими о том, сколько ангелов могут танцевать на острие иглы. Хотя именно этого спора, какими бы интригующими ни были его результаты, в действительно не происходило, он четко отображает то, как в начале XVI в. воспринималась схоластика большинством людей и особенно гуманистами — как пустые, безжизненные мудрствования над мелочами. В конце XV в. Эразм Роттердамский, деятельность которого будет рассматриваться подробнее ниже, провел несколько семестров в Парижском университете, в котором в то время господствовала схоластика. Он подробно описал то, что вызывало у него отвращение в Париже: вши, плохая еда, зловонные общественные уборные и совершенно невыносимые споры, которые вели схоласты. Мог ли Бог стать не человеком, а огурцом? Может ли Он изменить прошлое, превратив проститутку в девственницу? Хотя за этими спорами стояли важные вопросы, жалящее остроумие Эразма отвлекало внимание от самих этих вопросов на тот фривольный и глупый способ, которым они обсуждались.
Можно утверждать, что само слово «схоластика» изобретено гуманистическими авторами, которые стремились дискредитировать это движение. Мы уже отмечали, что фраза «средние века», большей частью, также изобретение гуманистов, придуманная авторами XVI в. для пренебрежительного обозначения малоинтересного застойного периода между античностью (классическим периодом) и современностью (Возрождением). «Средние века» рассматривались не более чем интермедия между культурным великолепием античности и его возрождением в период Ренессанса. Точно так же термин «схоластика» использовался гуманистами для обозначения, так же пренебрежительно, идей средних веков. В своем стремлении дискредитировать идеи средневекового периода с тем, чтобы усилить привлекательность классического периода, гуманисты мало интересовались различиями между разными типами «схоластики» — например, между томистами и скотистами. Таким образом, слово «схоластика» предвзято и неточно — и все же историки не могут избежать его использования.
Как можно определить схоластику? Как и многим другим значительным культурным терминам, таким как «гуманизм» или «Просвещение», этому слову трудно дать точное определение, способное отдать должное характерным позициям основных средневековых школ. Возможно, полезным окажется следующее рабочее определение: под схоластикой следует понимать средневековое движение, процветавшее в период между 1200 и 1500 гг., которое делало акцент на рациональном оправдании религиозной веры. Термин «схоластика» относится не к особым системам верований, а к определенному способу организации богословия — высокоразвитому методу представления материала, тонким разграничениям и попыткам достичь всеобъемлющего взгляда на богословие. Вполне понятно, почему с точки зрения ее гуманистических критиков, схоластика казалась выродившейся в не более чем мелочные рассуждения о малозначительных вещах.
Тем не менее, можно утверждать, что схоластика проделала важную работу в некоторых ключевых областях христианского богословия, особенно в связи с ролью разума и логики в богословии. Труды Фомы Аквинского, Дунса Скота и Вильяма Оккама, которых часто выделяют как трех наиболее влиятельных авторов-схоластов, внесли существенный вклад в эту область богословия, который служит ориентиром для всех последующих поколений.
Какие же существуют типы схоластики? Как и «гуманизм», термин «схоластика» определяет подход или метод, а не набор доктрин, которые возникают в результате применения этого метода. Поэтому, можно сказать, что существуют несколько типов схоластики. В настоящем разделе будут кратко рассмотрены основные типы, или «школы», обращая особое внимание на те, которые оказали влияние на развитие богословия в средние века. Начнем с проведения разграничения между «реализмом» и «номинализмом», двумя совершенно различными теориями познания, имевшими большое значение для развития схоластики.
Реализм и номинализм
Разграничение между «реализмом» и «номинализмом» имеет большое значение для понимания средневекового богословия, что обязывает нас остановиться на нем подробнее. В раннесхоластическом периоде (ок.1200 — ок.1350 гг.) преобладал реализм, в то время как в позднем периоде (ок. 1350-ок. 1500 гг.) преобладающим стал номинализм. Различия между этими двумя системами можно описать следующим образом. Представьте себе два белых камня. Реализм утверждает, что существует универсальная концепция «белизны», которую воплощают эти два камня. В то время как эти два конкретных камня существуют в пространстве и времени, универсалия «белизны» существует в другой метафизической плоскости. С другой стороны, номинализм утверждает, что универсальная концепция белизны является излишней и вместо этого утверждает, что мы должны сосредоточиться на частностях. Существуют эти два белых камня — и нет необходимости начинать рассуждения об «универсальной концепции белизны».
Идея об «универсалии», приведенная здесь без определения, нуждается в дальнейшем рассмотрении. Возьмем, например, Сократа. Он -человек и представитель человечества. Возьмем также Платона и Аристотеля. Они также люди и представители человечества. Мы могли бы еще долго продолжать, называя любое количество отдельных людей, одна структура повторялась бы: данный человек — представитель человечества. Реализм утверждает, что абстрактная идея человечества имеет реальное самостоятельное существование. Она является универсалией; конкретные люди — например Сократ, Платон и Аристотель — конкретные примеры этой универсалии. Общая черта человечности, которая объединяет этих людей, имеет самостоятельное существование.
В раннесредневековый период преобладали две крупные схоластические «школы», находящиеся под влиянием реализма. Томизм и скотизм возникли из произведений соответственно Фомы Аквинского и Дунса Скота. В период поздней схоластики, однако, ведущее место заняли две другие школы, основывавшиеся уже не на реализме, а на номинализме. Они известны как «современный путь» (via modernd) и «современная августинианская школа» (schola Augustiniana modernd).
Современный путь
Термин «via moderna» — «современный путь» — в настоящее время получает все большее признание как наилучший способ обозначения движения, когда-то называемого «номинализм» и имевшего в числе своих последователей таких мыслителей XIV и XV вв. как Вильям Оккам, Пьер д’Эйи, Роберт Холкот и Габриель Биль. В XV в. «современный путь» проник во многие североевропейские университеты, например в Парижский, Гейдельбергский и Эрфуртский. Кроме философского номинализма, это движение приняло доктрину оправдания, которую многие его критики называли «пелагианской». Именно на этом фоне возникло богословие Лютера.
Современная августинианская школа
Одним из оплотов «современного пути» в начале XIV в. стал Оксфордский университет. Здесь проявилась первая крупная негативная реакция против этого движения. Она началась благодаря Томасу Бредвардину, позднее ставшему архиепископом Кентерберийским. В своей работе «Дело Бога против Пелагия» Бредвардин обрушился с суровой критикой на идеи оксфордского «нового пути». Он разработал такую теорию оправдания, которая представляет собой возвращение к взглядам Августина, изложенным в его антипелагианских работах.
Столетняя война 1337-1453 гг. привела к все большей изоляции такого важного центра богословских исследований, как Оксфорд от континентальной Европы. В то время как идеям Бредвардина предстояло найти в Англии последователя в лице Джона Виклифа, на континенте они были подхвачены Григорием Риминийским из Парижского университета. Григорий имел одно большое преимущество перед Бредвардином. Он был членом религиозного ордена (Ордена отшельников Августина, обычно называемого «Августинским орденом»). Точно так, как доминиканцы распространяли взгляды Фомы Аквинского, а францисканцы идеи Дунса Скота, августинцы стали распространять идеи Григория Риминийского. Именно эта передача августинианской традиции, восходящей к Григорию Риминийскому, и в настоящее время все больше приобретает название «schola Augustiniana moderna» («современная августинианская школа»). Каковыми же были эти взгляды.
Во-первых, Григорий принял номиналистский взгляд на вопрос об универсалиях, как и многие мыслители того времени. Он имел мало общего с реализмом Фомы Аквинского или Дунса Скота. В этом отношении, у него было много общего с мыслителями «современного пути», такими, как Роберт Холкот и Габриель Биль. Во-вторых, Григорий разработал сотериологию, или доктрину спасения, которая отражает влияние Августина. В ней мы находим акцент на необходимости благодати, на падшести и греховности человечества, на божественной инициативе в оправдании и на божественном предопределении. Спасение понимается как полностью дело Божье, от начала до конца. В то время как сторонники «современного пути» считали, что люди сами могут начать свое спасение «стараясь по мере сил», Григорий настаивал, что только Бог может начать оправдание.
Сторонники «современного пути» считали, что большинство (но не все) источники спасения находятся внутри человеческой природы. Заслуги Христа служат всего лишь примером источника, лежащего вне человека; способность противостоять греху и обратиться к праведности представляется, с точки зрения таких авторов, как Биль, примером жизненно важного источника спасения, находящегося внутри человека. В отличие от данного мнения, Григорий Риминийский утверждал, что эти источники находятся исключительно вне человеческой природы. Даже способность противостоять греху и обратиться к праведности возникает благодаря божественным действиям, а не человеческим усилиям.
Совершенно очевидно, что эти два подхода представляют собой два явно различных понимания человеческой и божественной роли в оправдании. Хотя академическое августинианство Григория особенно связано с августинским орденом, не все августинские монастыри и университетские школы придерживались этих идей. Тем не менее, представляется, что в позднем средневековье накануне Реформации существовала школа, имеющая сильный августинианский уклон. Во многом, можно считать, что виттенбергские реформаторы, с их особым акцентом на антипелагианских работах Августина Гиппонийского, открыли и оживили эту традицию.
Гуманизм
Термин «гуманизм» в настоящее время обозначает мировоззрение, которое отрицает существование или значение Бога, или которое представляет чисто мирские взгляды. В эпоху Возрождения это слово имело другое значение. Большинство гуманистов того периода были религиозными людьми, стремящимися к очищению и обновлению христианства а не к его уничтожению. Определить термин гуманизм оказывается достаточно сложно. В недавнем прошлом преобладали два понимания этого движения. Согласно первому, гуманизм был движением, посвятившим себя изучению классических языков и литературы; согласно второму, гуманизм был набором идей, заключающих в себе новую философию Возрождения.
Совершенно очевидно, что оба эти определения имеют серьезные недостатки. Например, не вызывает сомнений, что Ренессанс стал свидетелем подъема классической учености. Греческая и латинская классика широко изучались на языке оригинала. Поэтому, может показаться, что гуманизм был, по существу, движением ученых, занятых изучением классического периода. Однако такое понимание оставляет в стороне вопрос о том, почему гуманисты вообще ставили на первое место изучение классики. Имеющиеся свидетельства несомненно указывают на то, что такое изучение было средством, а не самоцелью. Целью являлось содействие современному устному и письменному красноречию. Иными словами, гуманисты изучали классику как модель письменного красноречия, ради вдохновения и поучения. Классическая ученость и филологическая грамотность были лишь орудиями, с помощью которых использовались сокровища древности. Как уже неоднократно указывалось, количество работ гуманистов, посвященных устному и письменному красноречию, значительно превосходит количество работ, посвященных классической науке или филологии.
По мнению некоторых недавних исследователей гуманизма, движение воплощало новую философию Возрождения, которая возникла как реакция на схоластику. Исходя из этого, утверждают, что Ренессанс был веком платонизма, в то время как схоластика была периодом аристотелианства. Другие утверждают, что Ренессанс представлял собой по существу антирелигиозное явление, предвосхищавшее секуляризм Просвещения в восемнадцатом веке.
Это несколько амбициозное понимание гуманизма сталкивается с двумя серьезными трудностями. Во-первых, представляется, что гуманисты были озабочены в первую очередь развитием красноречия. Хотя нельзя сказать, что гуманисты не сделали какого-либо существенного вклада в философию, остается фактом, что их в первую очередь интересовал мир букв. В сравнении с работами, посвященными красноречию, лишь очень немногие гуманистические произведения были посвящены философии; и те, как правило, носили любительский характер.
Во-вторых, глубокое изучение гуманистических произведений выявляет следующий интересны факт: «гуманизм» оказывается чрезвычайно разнородным движением. Например, многие гуманистические течения действительно склонялись к платонизму, однако другие весьма благосклонно относились к аристотелианству. Хотя некоторые итальянские гуманисты действительно проявляли антирелигиозные чувства, однако большинство их были глубоко религиозными людьми. Некоторые гуманисты действительно придерживались республиканских убеждений, однако другие имели совершенно иные политические взгляды. Недавние исследования обратили внимание на менее привлекательную сторону гуманизма — одержимость некоторых гуманистов магией и суевериями, которую трудно согласовать с традиционным взглядом на это движение. Короче говоря, становится все более очевидным, что в «гуманизме» отсутствовала какая-либо последовательная философия. Это движение не характеризовалось какой-либо одной преобладающей политической или философской идеей. Многие считают, что термин «гуманизм» следует убрать из исторического лексикона, поскольку он не имеет значимого содержания. Называя писателя гуманистом, мы мало что говорим о его или ее философских, политических или религиозных взглядах.
Более реалистическим подходом, который в настоящее время получает все большее признание, можно признать взгляд на гуманизм как на культурное или образовательное движение, интересующееся, в первую очередь, содействием красноречию в различных его формах. Его интерес к морали, философии и политике имеет вторичное значение. Быть гуманистом значило в первую очередь заботиться о красноречии, а затем уже обо всем остальном. Гуманизм можно назвать по существу культурной программой, которая обращалась к классической древности как модели красноречия. В искусстве и архитектуре, как и в устном и письменном слове, древность считалась источником культурных ценностей, из которого мог черпать Ренессанс. Гуманизм, таким образом, сосредотачивался на том, как идеи были получены и выражены, а не их фактическим содержанием. Гуманист мог быть платоником или аристотелианцем — в обоих случаях, интересующие его идеи происходили из древности. Гуманист мог быть скептиком или верующим — в обоих случаях он отстаивал свою точку зрения, исходя из древности.
Североевропейский гуманизм
Особое значение для развития богословия приобрел гуманизм североевропейский, а не итальянский. Поэтому, мы должны в первую очередь рассмотреть, какую именно форму и характер приняло это североевропейское движение.
В настоящее время становится все более очевидным, что североевропейский гуманизм находился под сильным влиянием итальянского гуманизма на каждой ступени своего развития. Можно выделить три основных канала проникновения методов и идеалов итальянского Возрождения в северную Европу:
1. Благодаря североевропейским ученым, которые посещали Италию, чтобы учиться в итальянских университетах, или в составе дипломатических миссий. Возвращаясь на родину, они привозили с собой дух Ренессанса.
2. Благодаря зарубежной переписке итальянских гуманистов. Гуманизм, как известно, проявлял значительный интерес к развитию письменного красноречия, и написание писем рассматривалось как средство воплощения в жизнь и распространения идеалов Возрождения. Итальянские гуманисты вели обширную переписку практически со всеми частями Северной Европы.
3. Благодаря печатным книгам, поступавшим из таких источников как Альдинский печатный дом в Венеции. Эти работы часто перепечатывались североевропейскими издательствами, в первую очередь расположенными в г. Базеле в Швейцарии. Итальянские гуманисты часто посвящали свои работы североевропейским покровителям, обеспечивая, таким образом, внимание к ним в потенциально влиятельных кругах.
Хотя внутри североевропейского гуманизма существовало широкое разнообразие взглядов, два идеала получили широкое признание во всем движении. Во-первых, мы обнаруживаем тот же интерес к устному и письменному красноречию, по образцу классического периода, что и в итальянском Возрождении. Во-вторых, мы обнаруживаем религиозные стремления, направленные к возрождению целостности христианской Церкви, Латинский лозунг «Christianismus renascens» («христианство возрождаемое») суммирует цели этого движения и указывает на его связь с «возрождением» учености, которая в целом характерна для Ренессанса.
Ввиду важности гуманизма для Реформации в Европе рассмотрим различные его местные варианты, уделяя особое внимание Швейцарии, Франции и Англии.
Швейцарский гуманизм
Возможно, в связи со своим географическим положением, Швейцария оказалась особенно восприимчивой к идеям итальянского Возрождения. Венский университет привлекал большое количество студентов из этого региона. «Дворцовый переворот» на факультете гуманитарных наук, устроенный, в основном, благодаря влиянию Конрада Цельтиса, привел к тому, что в конце XV в. Вена стала центром гуманистической учености, привлекая таких людей, как великий гуманистический автор Иоахим фон Ватт, псевдоним — Вадиан. Добившись в Вене всех академических почестей, Вадиан вернулся в свой родной город Сен-Галлен, став в 1529 г. его ведущим гражданином (бургомистром). В 1510-е годы аналогичной репутации добился и Базельский университет, ставший центром гуманистической группы (обычно называемой братством), которая образовалась вокруг таких людей, как Томас Витенбах.
Швейцарский гуманизм достаточно хорошо изучен и его шкала ценностей вполне понятна. С точки зрения его ведущих представителей христианство представляется в первую очередь образом жизни, а не набором доктрин. Церковь действительно нуждалась в реформе, однако эта реформа прочно связывалась, главным образом, с нравственностью всей Церкви и духовным обновлением отдельных верующих. Реформа церковной доктрины не считалась острой необходимостью.
Шкалу ценностей швейцарского гуманизма можно охарактеризовать как глубоко моралистичную, причем Священное Писание рассматривалось как руководство к правильному нравственному поведению христиан, а не как повествование об обетованиях Божьих. Это имело ряд последствий, особенно в связи с доктриной оправдания. Во-первых, вопросы, которые возбуждали интерес Лютера к этой доктрине, в кругах швейцарских богословов практически не рассматривались. Оправдание не считалось важным вопросом. Во-вторых, когда этот вопрос приобрел большое значение в Германии, в 1520-е годы в швейцарских гуманистических кругах стало проявляться определенное беспокойство по поводу лютеровской доктрины оправдания. С точки зрения швейцарских гуманистов Лютер разрабатывал идеи, которые представляли серьезную угрозу нравственности и характерному этосу их движения.
Эти замечания имеют особое значение в связи с Ульрихом Цвингли, который получил образование в Венском (1498-1502 гг.) и Базельском (1502-1506 гг.) университетах. Реформы, начатые Цвингли в 1519 г. в Цюрихе, несут на себе печать швейцарского гуманистического морализма. Августин, «богослов благодати», начинает занимать заметное место в мыслях Цвингли лишь в 1520-е гг. (Причем его влияние относилось, в первую очередь, к вопросу о таинствах). В конце концов, Цвингли порвал с морализмом швейцарских гуманистов (вероятно, около 1523 г., но никак не позднее 1525 г.), однако до этого момента его реформы основывались на моралистическом образовательном мировоззрении, характерном для швейцарских гуманистических братств того периода.
Французский гуманизм
В начале XVI в. во Франции изучение права находилось в процессе радикального пересмотра. При Франциске I абсолютная французская монархия с ее усиливающимся стремлением к административной централизации считала правовую реформу важной для модернизации Франции. Для того, чтобы ускорить процесс реформ, имеющий целью создать правовую систему, действующую на территории всей Франции, она покровительствовала группе ученых из университетов в Бурже и Орлеане, которые занимались теоретическими аспектами общих правовых кодексов, основанных на всеобщих принципах. Пионером среди них был Гийом Буде, который ратовал за прямое возвращение к римскому праву как средству удовлетворения новых правовых нужд Франции, которое справедливо считалось одновременно красноречивым и экономичным. В отличие от итальянской традиции (mos italicus) прочтения классических правовых текстов в свете комментариев средневековых юристов, французы разработали процедуру (mos gallicus) обращения к непосредственно классическим правовым первоисточникам на языке оригинала.
Прямым следствием обращения французских гуманистов непосредственно к истокам стало заметное пренебрежение к аннотациям и комментариям. Они считались не полезными орудиями изучения, а препятствием на пути к первоначальному тексту. Толкования классических римских правовых текстов, составленные такими авторами как Бартоль и Аккурсий стали считаться неправильными. Они считались искажающими фильтрами, стоящими между читателем и текстом. По мере того, как гуманистическая наука становилась все более уверенной в своих высказываниях, надежность Аккурсия и других авторов стала все больше вызывать сомнения. Великий испанский ученый Антонио Небриха опубликовал подробный список ошибок, которые он обнаружил в комментариях Аккурсия, а Рабле презрительно писал о «неуместных мнениях Аккурсия».
Следует отметить важность этого движения для Реформации. Одним из студентов в Бурже и Орлеане в период расцвета этого французского правового гуманизма был будущий церковный реформатор Жан Кальвин, который прибыл в Орлеан около 1528 г. Изучая гражданское право в Орлеане и Бурже, Кальвин непосредственно соприкоснулся с важным составляющим элементом гуманистического движения. Это знакомство, по крайней мере, сделало Кальвина компетентным юристом. Когда впоследствии ему пришлось участвовать в кодификации «законов и эдиктов» Женевы, он широко пользовался своими знаниями по corpus iurus civilis в вопросах контрактного и имущественного права и юридической процедуры. Однако Кальвин научился у французского гуманизма не только этому.
Можно утверждать, что истоки методов Кальвина как, возможно, величайшего библейского комментатора и проповедника своего времени лежат в его изучении права в интеллектуальной атмосфере Орлеана и Буржа. Имеются все основания полагать, что Кальвин научился в Бурже необходимости быть компетентным филологом, подходить непосредственно к изучению первоисточников, истолковывать их в лингвистическом и историческом параметрах их контекста, а также применять их к нуждам своего времени. Именно такое отношение лежит в основе кальвиновского толкования Писаний, особенно в его проповедях, в которых он стремится слить воедино горизонты Писания и кругозор его слушателей. Французский гуманизм дал Кальвину как стимул, так и орудия, позволяющие использовать документы прошлого в конкретной ситуации города Женевы в 1550-е годы.
Английский гуманизм
Вероятно, один из важнейших центров гуманизма в начале XVI в. в Англии находился в Кембриджском университете, хотя не следует недооценивать значение Оксфорда и Лондона. Кембридж стал колыбелью ранней английской Реформации, в центре которой находился «Кружок белой лошади» (по названию ныне не существующей таверны, расположенной вблизи Куинз Колледж), где в начале 1520-х гг. собирались такие люди как Роберт Барнес, чтобы прочесть и обсудить последние работы Мартина Лютера. Как и можно было ожидать, таверну вскоре прозвали «маленькой Германией», точно так же как позднее район Кинг-Стрит, где когда-то возникла Кембриджская коммунистическая партия, получил в 1930-е гг. известность как «маленькая Москва».
ВЕДУЩИЕ БОГОСЛОВЫ
Из множества крупных богословов, которые работали в этот грандиозный творческий период, следующие представляются особенно интересными и значительными.
Ансельм Кентерберийский (ок 1033-1109 гг.)
Ансельм родился в Северной Италии, однако вскоре переехал во Францию, которая в то время все больше завоевывала репутацию центра учености. Он быстро освоил искусство логики и грамматики и добился внушительной репутации как преподаватель в Норманском аббатстве в Беке. Работая на заре богословского возрождения в XII веке, Ансельм сделал решающий вклад в двух областях богословия: в области доказательств бытия Божьего и в области рационального истолкования смерти Христа на кресте.
Его работа «Proslogion» (это слово практически непереводимо, от греч. «к слову» — прим ред.) вышла в свет около 1078 г. Ее вне всяких сомнений назвать замечательной книгой В ней Ансельм ставит перед собой задачу формулировки аргументации, которая привела бы к вере в существование и характер Бога как высшего блага. Аналитические рассуждения, часто известные как «онтологический аргумент» доказывают существование Бога, исходя из утверждения, что Он «является Тем, выше Которого нельзя ничего представить». Хотя этот довод подвергался критике, он до сих пор остается одним из наиболее интригующих компонентов философского богословия. «Proslogion» также имеет значение благодаря своему четкому обращению к разуму в вопросах богословия и осознанию роли логики. Во многом эта работа предвосхищает наиболее яркие моменты схоластического богословия. Фраза Ансельма «fides quaerens intellectuum» («вера, ищущая понимания») стала широко использоваться.
После норманского завоевания Англии (1066 г.), в 1093 г. Ансельму предложили стать архиепископом Кентерберийским, обеспечивая тем самым утверждение норманского влияния на английскую церковь. Этот период его жизни нельзя назвать счастливым, поскольку он был омрачен рядом конфликтов между церковью и монархией по поводу земельных прав. В один из периодов, проведенных вдали от Англии в Италии, Ансельм написал, вероятно, одну из своих наиболее важных работ «Cur Deus homo» («Почему Бог стал человеком»). В этой работе Ансельм стремился изложить рациональное объяснение необходимости того, что Бог стал человеком, а также анализ тех благ, которые получило человечество в результате воплощения и смирения Сына Божьего. Этот труд, который будет рассмотрен подробнее ниже, продолжает иметь основополагающее значение при любом разборе «теорий искупления» — для осознания смысла смерти и воскресения Христа и их значения для всего человечества. В этой книге также воплотились лучшие черты схоластики: обращение к разуму, логическое построение доводов, кропотливое исследование всей глубины идей, а также основополагающее убеждение, что по своей сути христианское Евангелие рационально и рациональность его доказана.
Фома Аквинский (ок. 1225-1274 гг.)
Фома Аквинский, младший сын графа Ландульфа Аквинского, родился в замке Роккасекка в Италии. Судя по его прозвищу -«бессловесный бык» — он был достаточно дородным человеком. В 1244 г., еще будучи юношей, Аквинат решил вступить в доминиканский орден, известный также как «орден проповедников». Его родители воспротивились этой идее: они надеялись, что он станет бенедиктинцем и, возможно, со временем займет пост настоятеля Монте Кассино — одну из наиболее престижных должностей средневековой церкви. Его братья насильно заключили его в одном из семейных замков, в течение года стараясь убедить его изменить свое решение. И все же, несмотря на сопротивление семьи, он сделал по-своему, став в конце концов одним из важнейших религиозных мыслителей средних веков. Один из его учителей якобы сказал, что «мычание этого быка услышит весь мир».
Аквинат начал свое образование в Париже, а затем в 1248 г. переехал в Кельн. В 1252 г. он вернулся в Париж, чтобы изучать богословие. Спустя четыре года, ему было предоставлено разрешение преподавать богословие в этом университете. В течение трех следующих лет он читал лекции по Евангелию от Матфея и начал писать свою работу «Summa contra Gentiles» («Сумма доводов против язычников»). В этой важной работе Аквинат привел существенные доводы в пользу христианской веры для миссионеров, работающих среди мусульман и евреев. В 1266 г. он начал работу над самым знаменитым своим произведением, обычно известным по его латинскому названию «Summa Theologiae». В этой работе Фома Аквинский проводит подробное исследование ключевых аспектов христианского богословия (например, роль разума и веры), а также детальный анализ ключевых доктринальных вопросов (например, о божественности Христа) Работа разделена на три части, причем первые две части в свою очередь подразделяются на два раздела. Часть первая рассматривает Бога как Творца; во второй части рассматривается восстановление связи человека и Бога; часть третья рассматривает то, как Личность и труды Христа приводят к спасению человечества.
Аквинат объявил 6 декабря 1273 г., что не может более писать. «Все, что я написал, кажется мне соломинкой». Возможно, у него был срыв, вызванный, вероятно, слишком интенсивной работой. Он скончался 7 марта 1274 г..
Среди основных заслуг Аквината в области богословия, следующие имеют особое значение и будут подробнее рассмотрены далее в настоящей книге:
— «пять путей» (аргументы в пользу существования Бога) (см. стр.132-135);
— принцип аналогии, который представляет собой богословское основание для познания Бога через творение;
— отношение между верой и разумом.
Дуне Скот (ок. 1266-1308 гг.)
Дунса Скота без преувеличения можно назвать одним из величайших умов средневековья. За свою короткую жизнь он успел преподавать в Кембридже, Оксфорде и Париже и написал три версии «Комментарий на сентенции». Известный как «богослов тонкостей», благодаря тонким разграничениям, которые он часто проводил между возможным значением терминов; он внес существенный вклад в ряд направлений христианского богословия. Здесь можно упомянуть лишь о трех из них.
1. Скот был сторонником теории познания, которая прочно связывалась с Аристотелем. В период раннего средневековья преобладала другая теория познания, восходящая к Августину Гиппонийскому и известная как «иллюминационизм». В ней познание понималось как возникающее из просветления человеческого разума Богом. Скот подверг этот взгляд, сторонниками которого числились такие авторы, как Генрих Гентский, уничижительной критике.
2. Скот считал, что Божественная воля имеет приоритет над Божественным разумом — доктрина, часто называемая волюнтаризмом. Фома Аквинский утверждал первенство Божественного разума; Скот проложил дорогу новым подходам к богословию, основанным на предположении о приоритете Божественной воли. Приведем пример. Рассмотрим идею заслуг — то есть нравственных действий человека, которые Бог считает достойными награды. На чем основывается такое решение? Аквинат утверждал, что Божественный разум признает достоинство человеческого нравственного поступка. После этого он предписывает воле должным образом наградить это действие. Скот рассуждал по-другому. Божественное волеизъявление о награде предшествует какой либо оценке достоинства поступка. Этот подход имеет большое значение в связи с доктринами оправдания и предопределения и будет подробнее рассмотрен ниже.
3. Скот придерживался мнения о непорочном зачатии Марии, матери Иисуса, и отстаивал эту доктрину. Фома Аквинский утверждал, что Мария разделяла общее греховное состояние человечества. Как и все остальные, за исключением Христа, она была запятнана грехом (лат.macula). Скот, однако, утверждал, что Христос, достоинством совершенных Им дел искупления, смог избавить Марию от пятна первородного греха. Влияние Скота оказалось таковым, что к концу средних веков «положение о непорочности» (англ, «immaculate position», от лат.immacula — «безгрешная, непорочная») стало господствующим.
Вильям Окнам (ок. 1285-1347 гг.)
Во многом, можно считать, что Оккам разрабатывал некоторые из тем, связанные со Скотом. Особое значение имеет его последовательная защита волюнтаристской позиции, признающей приоритет Божественной воли над Божественным разумом. Однако, вероятно, именно его философская позиция заслужила ему выдающееся место в истории христианского богословия. Следует отметить два важных элемента учения.
1. «Лезвие Оккама», часто называемое «принципом экономии». Оккам настаивал на том, что простота — как философская, так и богословская добродетель. Его «лезвие» отсекало всякие гипотезы, которые не представлялись абсолютно необходимыми. Это имело большое значение для его богословия оправдания. Ранние средневековые богословы (включая Фому Аквинского) утверждали, что Бог вынужден оправдывать грешное человечество посредством «сотворенных одеяний благодати» — иными словами, промежуточной сверхъестественной субстанции, вводимой Богом в человеческую душу, которая позволяла объявить грешника оправданным. Таким образом, открывался путь для более личностного подхода к оправданию, связанного с ранней Реформацией.
2. Оккам выделялся настойчивой приверженностью идеям номинализма. Частично, это явилось результатом использования его «лезвия»: универсалии были объявлены совершенно ненужной гипотезой и, поэтому, отброшены. Распространение учения «современного пути» по Западной Европе, во многом, его заслуга. Одним из аспектов его мысли, который оказался особенно важным, стала «диалектика между двумя силами Божьими». Это позволило Оккаму сравнивать то, как обстоят дела, с тем, как они могли бы обстоять. Подробное рассмотрение данной проблемы будет представлено ниже; здесь же достаточно отметить, что Оккам внес решающий вклад в дискуссию о Божественном всемогуществе, которая сохраняет свое значение по сей день.
Эразм Роттердамский (ок. 1469-1536 гг.)
Дезидерий Эразм обычно считается наиболее значительным гуманистическим автором Возрождения. Он оказал глубокое влияние на христианское богословие первой половины XVI века. Никоим образом не будучи протестантом, Эразм многое сделал, чтобы заложить интеллектуальный фундамент Реформации, причем в немалой степени благодаря своей редакционной работе, включавшей издание первого печатного текста греческого Нового Завета Его «Enchiridion militis Christiani» (Оружие христианского воина) стало вехой в издании религиозной литературы. Хотя эта работа была впервые напечатана в 1503 г., а затем перепечатана в 1509 г., основное влияние оказало ее третье издание в 1515 г. Начиная с этого момента ее популярность постоянно росла, выдержав двадцать три издания. Она напрямую обращалась к образованным мирянам, которых Эразм считал самым важным достоянием Церкви. Ее поразительная популярность позволяет предположить, что она привела к радикальному изменению в самосознании мирян — едва ли можно пройти мимо того факта, что реформационное движение в Цюрихе и Виттенберге началось вскоре после того как «Enchiridion» приобрел популярность.
В книге «Enchiridion» выдвинут революционный тезис о том, что Церковь тех дней могла быть реформирована коллективным возвращением к творениям отцов Церкви и Писанию. Регулярное чтение Писания выдвигается как ключ к новому мирскому благочестию, на основании которого Церковь можно было обновить и реформировать. Эразм воспринимал свою работу как руководство к Писанию для мирянина, содержащее простое, однако ученное изложение «философии Христа». Эту философию можно в действительности назвать своего рода практической моралью, а не академической философией: Новый Завет затрагивает вопрос о добре и зле, с тем, чтобы человек мог избегать последнего и любить первое. Новый Завет это lex Christi, «закон Христов», которой христиане призваны соблюдать. Христос представляется примером, которому христиане призваны подражать. Однако Эразм понимает христианскую веру не как простое внешнее соблюдение нравственного кодекса. Его характерно гуманистический акцент на внутренней религии приводит его к предположению, что чтение Писания преображает читателя, давая ему новый мотив к любви к Богу и ближним.
Некоторые черты этой книги имеют особое значение. Во-первых, по мнению Эразма, будущая жизненность христианства заключается в мирянах, а не духовенстве. Духовенство рассматривается как учителя, чья функция — позволить мирянам достичь такого же уровня понимания как и у них Он исключает всякие суеверия, закрепляющие превосходство духовенства над мирянами. Во-вторых, сильный акцент Эразма на «внутренней религии» приводит к такому пониманию христианства, которое не оставляет места для церкви — ее обрядов, священников или институтов. Зачем исповедоваться в своих грехах другому человеку, только потому, что он священник, спрашивает Эразм, когда можно обратиться непосредственно к Богу?
Наряду с этими радикальными предложениями, Эразм Роттердамский предпринял ряд обширных научных исследований. Два из них имеют особое значение для развития христианского богословия:
1 Подготовка первого греческого Нового Завета. Как было отмечено выше, это дало богословам прямой доступ к первоначальному тексту Нового Завета, что привело к взрывным результатам.
2. Подготовка надежных изданий патристических произведений, включая творения Августина. Таким образом, богословы получили доступ к полному тексту этих работ, вместо того, чтобы довольствоваться вторичными цитатами, часто вырванными из контекста. В результате стало развиваться новое понимание богословия Августина, что оказало большое влияние на развитие богословия в тот период.
ОСНОВНЫЕ БОГОСЛОВСКИЕ ВОПРОСЫ
Крупное возрождение в богословии, произошедшее в течение рассматриваемого периода, коснулось ряда вопросов, из которых особое значение имеют следующие. В настоящем разделе они лишь перечисляются, а подробнее будут рассмотрены далее. Первые шесть из них связаны со схоластикой, вторые два с гуманизмом.
Консолидация патристического наследия
Когда «темные века» закончились, христианские богословы старались продолжить там, где остановились великие патристические авторы. Поскольку Западная церковь была латиноязычной, вполне естественно, что ее богословы занялись сбором произведений Августина Гиппонийского и рассматривали их как точку отсчета для формирования их собственного богословского мировоззрения. «Сентенции» Петра Ломбарда можно считать критическим собранием цитат («сентенций»), взятых, в основном, из творений Августина, на которые средневековые богословы считали своей обязанностью сделать свои комментарии.
Изучение роли разума в богословии
Стремление подвести надежное основание под христианские богословские построения привело к исследованиям роли разума в богословии. Указанная тема стала главной темой схоластики. В процессе богословского возрождения раннего средневековья стали преобладать два направления: необходимость систематизировать и расширить христианское богословие, и необходимость доказать присущую ему рациональность. Хотя в основном раннесредневековое богословие не вышло, практически, за рамки повторения взглядов Августина, ширилось стремление систематизировать идеи Августина, а затем идти дальше. Но как можно было это сделать? Срочно возникла необходимость в «теории метода». К тому же, встал вопрос о том, на основании какой философской системы стало бы возможным доказать рациональность христианского богословия.
В XI в. Ансельм Кентерберийский выразил эту основополагающую уверенность в рациональности христианской веры в двух фразах, которые стали связываться с его именем: «fides quaerens intellectum» («вера, ищущая понимания») и «credo ut mtellegam» («верую, чтобы понимать»). Его основополагающий взгляд заключался в том, что. хотя вера предшествует пониманию, содержание этой веры тем не менее рационально. Эти определяющие формулировки утверждали приоритет веры над разумом, точно так же, как и полную разумность веры. В предисловии к своей работе «Monologium» Ансельм ясно выразил, что он не собирается ничего устанавливать в Писании на основании самого Писания; он скорее стремится устанавливать все на основании «рациональных свидетельств и в естественном свете истины». Тем не менее, Ансельм не был рационалистом; разум имеет свои границы!
Весь XI и начало XII веков стали свидетелями растущего убеждения в том, что философия может оказать огромную помощь христианскому богословию в двух различных направлениях. Во-первых, она может доказать разумность веры и, таким образом, защитить ее от нехристианских критиков. Во-вторых, она предлагает пути систематического исследования и расположения догматов веры с тем, чтобы они стали более понятны. Однако встал вопрос о том, какой философией следовало воспользоваться. Ответом послужили вновь открытые в конце XII и начале XIII веков произведения Аристотеля. Примерно к 1270 г. Аристотель был признан как «Философ». Его идеи стали господствующими в богословской мысли, несмотря на настойчивое сопротивление со стороны более консервативных кругов.
Благодаря влиянию таких авторов как Фома Аквинский и Дунс Скот, идеи Аристотеля утвердились как лучшее средство консолидации и развития христианского богословия. Таким образом, идеи христианского богословия были систематизированы на основании аристотелевских исходных посылок. Точно так же, рациональность христианской веры доказывалась на основании идей Аристотеля. Так, некоторые из знаменитых доказательств бытия Божьего Фомы Аквинского в действительности основываются на принципах аристотелевской физики, а не на какой-либо характерно христианской идее.
Первоначально, эта тенденция встретила теплый прием; многие считали, что она обеспечивает важное средство защиты рациональности христианской веры, что легло в основу дисциплины, которая с тех пор стала известна как «апологетика» (от греческого слова «apologia» — «защита»). Работа Фомы Аквинского «Summa contra Gentiles» может служить ярким примером богословской работы, основанной на аристотелианстве. Временами, рассуждения выглядят следующим образом: «Если вы согласны с аристотелевскими идеями, представленными в данной работе, то вы должны стать христианином». Поскольку Аристотель пользовался большим уважением у мусульманских ученых этого периода, можно сказать, что Фома Аквинский воспользовался апологетическим потенциалом этого философа.
Эта тенденция, однако, стала вызывать беспокойство у ряда позднесредневековых авторов, например, у Гуголино Орвиетского. Казалось, что из-за широкого использования идей и методов языческого философа, теряются некоторые главные идеи христианства. Особую озабоченность вызывала доктрина оправдания. Идея о праведности Божьей стала обсуждаться в свете аристотелевской идеи о «дистрибутивной справедливости». «Праведность» (iustitia) определялась как «предоставление кому-либо того, что он заслужил». Казалось, что это приводит к доктрине об оправдании по заслугам. Иными словами, оправдание происходит на основании права, но не благодати. Можно без труда показать, что именно эти соображения стояли за растущим неприятием Аристотеля Мартином Лютером и его последующим разрывом со схоластическими доктринами оправдания.
РАЗВИТИЕ БОГОСЛОВСКИХ СИСТЕМ
Мы уже отмечали стремление к консолидации патристического, и, особенно, августинианского наследия. Это стремление к систематизации, являющееся составной частью схоластики, привело к возникновению сложных богословских систем, которые известный историк того периода Этьен Жильсон назвал «соборами разума». Эта тенденция, вероятно, лучше всего прослеживается в работе Фомы Аквинского «Summa Theologiae», представляющей собой один из наиболее убедительных примеров всеобъемлющего характера этого подхода к христианскому богословию.
Развитие богословия таинств
В ранней Церкви существовали некоторые расхождения относительно учения о таинствах.
Разногласия проявлялись как относительно того, как определить таинства, так и того, что должно быть включено в список таинств. В соответствии с общепризнанным убеждением крещение и евхаристия единодушно признавались таинствами; относительно всего остального мнения расходились. Однако после богословского возрождения средних веков, Церковь стала играть все более важную роль в жизни общества. От Церкви все больше требовалось поставить свои богослужебные акты на прочное интеллектуальное основание и консолидировать теоретические аспекты богослужения. В результате, в этот период богословие таинств получило значительное развитие Было достигнуто согласие по поводу определения таинства, количества таинств и точного их содержания.
Развитие богословия благодати
Центральный элемент августинианского наследия — богословие благодати. Однако августинианское богословие благодати было изложено в ходе полемики. Иными словами, Августин вынужден был излагать свое богословие благодати в пылу споров, часто в ответ на вызовы и провокации своих оппонентов. В результате, его произведения по данному предмету были часто лишены системы. Иногда Августин приходил к выводам в ответ на потребности момента, не давая им должного богословского обоснования. Богословы средних веков поставили перед собой задачу консолидировать доктрину благодати Августина, поставив ее на более надежное основание и исследуя ее последствия. В результате в этот период доктрины благодати и оправдания подверглись значительному развитию, заложив основание реформационным спорам по этим ключевым вопросам.
Роль Марии в плане спасения
Это оживление интереса к благодати и оправданию породило стремление понять роль Матери Иисуса Марии в спасении. Рост популярности поклонения Марии вместе с интенсивными богословскими исканиями по поводу природы первородного греха и искупления привели к повышенному вниманию богословов к личности Марии. Многие из них ассоциировались с именем Дунса Скота, который поставил мариологию (то есть область богословия, связанную с Марией) на значительно более солидное основание чем прежде Жаркие споры разразились между «макулистами» (теми, кто считал, что Мария была подвержена первородному греху как и все остальные) и «иммакулистами» (которые считали, что Она не была запятнана первородным грехом). Дискуссия также разразилась по поводу того, можно ли считать Марию «Искупительницей» (то есть, можно ли ее, аналогично Христу, относить к действующим лицам искупления)
Возвращение к источникам христианского богословия
Центром устремлений гуманистов послужило возвращение к первоисточникам западноевропейской культуры в классическом Риме и Афинах. В богословии это нашло свое отражение в возвращении к источникам, в первую очередь, к Новому Завету. Как будет видно ниже (см.стр.53), идея возвращения сыграла огромную роль. Одним из важнейших ее последствий стало новое осознание основополагающего значения Писания как богословского источника. По мере развития интереса к Писанию, становилось все более ясным, что существующие латинские переводы этого источника неточны. Важнейшим из этих переводов была Вульгата, получившая широкое распространение и пользовавшаяся большим влиянием в период Средних веков. По мере пересмотра переводов, и особенно Вульгаты, становилось очевидным, что пересмотр богословия так же неизбежен.
Новые текстуальные и филологические методы выявили вопиющие несоответствия между Вульгатой и текстом, который она переводила, и таким образом проложили дорогу доктринальной реформе. Именно по этой причине гуманизм имеет решающее значение для развития средневекового богословия, он доказал полную ненадежность этого перевода Библии и, следовательно, как гуманистам казалось, богословских систем, которые на нем основывались. Они считали, что по мере выявления ошибок в переводе, библейская основа схоластики распадается. Ниже мы рассмотрим этот вопрос подробнее, поскольку это несомненно одно из важнейших событий в истории богословия того периода.
Критика Вульгаты
Литературную и культурную сущность гуманизма можно свести к лозунгу «ad fantes» («назад к источникам»). «Фильтр» средневековых комментариев — как в случае юридических текстов, так и в случае Писания — снимается, чтобы непосредственно подойти к текстам первоисточников. Применительно к христианской церкви, лозунг «ad fontes» означает непосредственное возвращение к истокам христианства — к патристическим авторам и, главным образом, к Писанию, изучаемым на языке оригинала. Это вызвало необходимость прямого доступа к греческому тексту Нового Завета.
Первое печатное издание греческого Нового Завета было опубликовано Эразмом в 1516 г. Текст Эразма оказался не таким надежным, каким он мог бы быть, поскольку он имел доступ лишь к четырем рукописям большей части Нового Завета и одной рукописи его заключительной части — Книги Откровения. Как оказалось, в этой рукописи отсутствовало четыре стиха, которые Эразму самому пришлось переводить на греческий язык с латинского перевода Вульгаты. Тем не менее, это издание оказалось литературной вехой. Богословы впервые получили возможность сравнить первоначальный греческий текст Нового Завета с позднейшим латинским переводом, помещенным в Вульгате.
Основываясь на работе, проведенной ранее итальянским гуманистом Лоренцо Валлой, Эразм показал, что перевод нескольких важных новозаветных мест, предлагаемый Вульгатой, неоправдан. Поскольку ряд средневековых верований и обрядов основывался на этих текстах, утверждения Эразма вызвали испуг у многих консервативных католиков (которые хотели сохранить эти верования и обряды) и большое удовлетворение у реформаторов (которые стремились от них избавиться). Три классических примера ошибок перевода помогут нам понять важность библейских трудов Эразма.
1. Большая часть средневекового богословия оправдывала включение брака в число таинств на основании новозаветного текста, который — по крайней мере в переводе Вульгаты — называл брак «sacramentum».Эразм указал, что греческое слово «mysterion», переведенное здесь как «таинство», означает всего лишь «тайна». В действительности здесь не содержалось никаких указаний на то, что брак относится к таинствам. Таким образом, один из классических текстов, используемых средневековыми богословами для оправдания включения брака в число таинств, оказался по сути бесполезным.
2. Вульгата переводила начальные слова служения Иисуса (Мф.4.17) как «творите покаяние, ибо приблизилось Царствие Небесное». Этот перевод наводил на мысль, что пришествие Царства Небесного напрямую связано с таинством покаяния. Эразм, вновь идя по стопам Баллы, указал, что соответствующее греческое место должно переводиться: «Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное». Иными словами, там, где, казалось, Вульгата подразумевала внешний обряд (таинство покаяния), Эразм настаивал на том, что имелось в виду внутреннее психологическое настроение — состояние покаяния. Вновь ставилось под сомнение важное обоснование системы таинств средневековой Церкви.
3. Согласно Вульгате, Гавриил приветствовал Марию словами: «полная благодати» (gratia plena) (Лк.1.28), наводя, таким образом, на мысль о сосуде, полном благодати, из которого можно время от времени черпать. Однако, как указал Эразм, в греческом оригинале имеется в виду лишь «благодатная», или «та, которая обрела благодать». И вновь, гуманистические новозаветные исследования вошли в противоречие с одним из важнейших положений средневекового богословия.
Эти исследования подорвали веру в перевод Вульгаты, прокладывая путь к пересмотру богословия на основе лучшего понимания библейского текста. Они также продемонстрировали важность библейских исследований для богословия. Нельзя было позволить богословию основываться на ошибках перевода! Таким образом, признание жизненно важной роли библейской науки для христианского богословия относится ко второму десятилетию XVI в. Оно также проложило дорогу богословским устремлениям Реформации, к которой мы сейчас обращаемся.
Ключевые имена, слова и фразы
К концу настоящей главы вы уже столкнулись со следующими терминами, которые будут повторяться в ходе работы. Убедитесь в том, что они Вам знакомы.
апологетика Возрождение (Ренессанс)
* волюнтаризм
Вульгата
Гуманизм
непорочное зачатие
* онтологическое доказательство
«пять путей»
средневековый
средние века
схоластика
*теории искупления
ad fontes
Термины, отмеченные звездочкой, будут рассмотрены подробнее далее в настоящей работе.
Вопросы ко второй главе
1. На каком языке говорило большинство западных богословов этого периода?
2. «Гуманисты были людьми, интересующимися изучением классического Рима. «Насколько верно это определение?
3. Каковыми были основные темы схоластического богословия?
4. Почему в средние века наблюдался такой интерес к богословию таинств?
5. Каково значение лозунга «ad forties»!

ГЛАВА 3. ПЕРИОД РЕФОРМАЦИИ И ПОСТРЕФОРМАЦИИ
ОКОЛО 1500-1700 ГГ.
Термин «Реформация» используется историками и богословами по отношению к западноевропейскому движению, в центре которого стояли такие фигуры, как Мартин Лютер, Ульрих Цвингли и Жан Кальвин, озабоченные нравственным, богословским и организационным реформированием христианской Церкви. На первом этапе, до 1525 г. можно считать, что Реформация сосредотачивалась вокруг Мартина Лютера и Виттенбергского университета, расположенного на территории современной северо-восточной Германии. Однако, в 1520-х гг. движение стало набирать силу, вначале независимо от каких-либо особых центров, а затем в швейцарском городе Цюрихе. Вследствие определенного ряда событий, цюрихская Реформация постепенно подверглась политическим и богословским изменениям и впоследствии стала ассоциироваться в первую очередь с городом Женевой (ныне частью современной Швейцарии, а в то время независимым городом-государством) и личностью Жана Кальвина.
Реформационное движение отличалось сложностью и неоднородностью, а его цели далеко выходили за рамки реформирования доктрины Церкви. Оно обращалось к основополагающим социальным, политическим и экономическим вопросам, которые слишком сложны для подробного рассмотрения на страницах настоящей книги. Направления Реформации в различных странах отличалась друг от друга: в одних основное внимание уделялось богословским вопросам (например в Германии), в то время как в других они привлекли к себе незначительный интерес (например в Англии).
Откликаясь на события Реформации, католическая церковь стала наводить порядок в собственном доме. Папе Павлу III, которому долгое время мешала собрать собор политическая нестабильность в Европе, возникшая из-за напряженности между Францией и Германией, наконец удалось созвать Тридентский Собор (1545 г.). Собор поставил перед собой задачу прояснения католической богословской мысли и обрядов, и их защиты от евангелических оппонентов.
Сама Реформация представляла собой западноевропейское явление, которое сосредоточилось главным образом в центральной и северной частях этого региона, хотя кальвинизм проник на востоке до самой Венгрии. Однако, эмиграция большого количества людей в Северную Америку, которая, начиная с 1600 г., стала приобретать все больший масштаб, привела к переносу в этот регион постреформационного протестантского и католического богословия. Гарвардский колледж представляет пример раннего центра богословского образования в Новой Англии. Общество Иисуса также начало активную миссионерскую деятельность на Дальнем Востоке, включая Индию, Китай и Японию. Христианское богословие стало постепенно выходить за рамки Западной Европы и превращаться в глобальное явление — тенденция, которая окончательно утвердилась в современный период, к которому мы вскоре обратимся. Сейчас же мы хотели бы обратить внимание на рассмотрение терминов, связанных с периодами Реформации и Постреформации.
ПОЯСНЕНИЕ ТЕРМИНОВ
Термин «Реформация» имеет несколько значений, и, поэтому, полезно провести разграничение между ними. В этом определении могут присутствовать четыре элемента, каждый из которых будет кратко рассмотрен ниже: лютеранство; реформатская церковь, часто называемая «кальвинизмом»; «радикальная Реформация», до сих пор часто называемая «анабаптизмом»; и «Контрреформация» или «католическая Реформация». В самом широком смысле, термин «Реформация» используется по отношению ко всем четырем движениям. Этот термин также часто используется в более ограниченном смысле, обозначая «протестантскую Реформацию», исключая Реформацию католическую. В этом смысле он обозначает три вышеуказанные протестантские движения. Во многих научных работах, однако, термин «Реформация» используется в отношении так называемой «магистерской Реформации» или «Реформации основного течения» — то есть связанной с лютеранской и реформатской церквами, включая англиканство и исключая анабаптистов.
Необычная фраза «магистерская Реформация» требует некоторых пояснений. Фраза привлекает внимание к отношениям, которые сложились у реформаторов основного течения со светскими властями, например князьями, магистратами или городскими советами. В то время как радикальные реформаторы считали, что эта власть не должна иметь авторитета в Церкви, реформаторы основного течения утверждали, что Церковь, по крайней мере в некоторой степени, подвластна светским органам власти. Магистрат имел право авторитета в Церкви, точно так же как Церковь могла полагаться на авторитет магистрата в поддержании дисциплины, подавлении ереси и сохранении порядка. Фраза «магистерская Реформация» призвана привлечь внимание к близкой связи между светской властью и Церковью, которая находилась в центре реформационной деятельности таких авторов, как Мартин Лютер и Мартин Букер. В ходе чтения книг по христианскому богословию можно столкнуться со всеми тремя значениями термина «Реформация». Термин «магистерская Реформация» в настоящее время все больше используется по отношению к первым двум аспектам (то есть «лютеранство» и «реформатская церковь»), а термин «радикальная Ре* формация» — по отношению к третьему аспекту («анабаптизм»).
Термин «протестант» требует некоторых комментариев. Он возник после рейхстага в Шпейере (февраль 1529 г.), который проголосовал за прекращение терпимости к лютеранству в Германии. В апреле того же года шесть немецких князей и четырнадцать городов протестовали против этого шага, отстаивая свободу совести и права религиозных меньшинств. Термин «протестант» происходит от этого протеста. Поэтому, не совсем правильно употреблять этот термин по отношению к конкретным людям до апреля 1529 г., или говорить о событиях, произошедших до этого времени как о «протестантской Реформации». Термин «евангелический» часто употребляется применительно к реформационным кругам Виттенберга и других мест (например Франции или Швейцарии) до этой даты. Хотя термин «протестантский» часто используется по отношению к этому раннему периоду, такое употребление можно назвать в строгом смысле этого слова, анахронизмом.
Лютеранская Реформация
Лютеранская Реформация связана, в первую очередь, с немецкими территориями и убедительным личным влиянием одной харизматической личности — Мартина Лютера. Лютера особенно волновала доктрина оправдания, которая составляла центр его богословской мысли. Лютеранская Реформация была первоначально академическим движением, заинтересованным, в первую очередь, в реформировании преподавания богословия в Виттенбергском университете. В Виттенберге находился малозначительный университет, и реформы, проведенные Лютером и его коллегами на богословском факультете, привлекли мало внимания. Именно личная деятельность Лютера — например, вывешивание его знаменитых «95 тезисов» (31 октября 1517 г.) — привлекла значительный интерес широкой общественности к виттенбергским идеям.
«95 тезисов» представляли собой протест против практики продажи индульгенций с целью сбора средств на строительство базилики Св. Петра в Риме. Теория, лежащая в основе продажи индульгенций, выглядела явно запутанной, однако, представляется, что она базировалась на идее о благодарности грешника за прощение грехов. После получения грешниками уверения в прощении грехов церковью, действующей от имени Христа, они вполне естественно захотят каким-нибудь положительным образом выразить свою благодарность. Постепенно, жертвование денег на благотворительность, в том числе и непосредственно церкви, стало считаться нормальным способом выражения благодарности за прощение. Следует осознать, что это не понималось как покупка прощения грешником. Жертвование денег представлялось результатом, а не условием прощения. Однако, ко времени Лютера эта практика получила неправильное истолкование. Люди, казалось, поверили, что индульгенция — быстрый и удобный способ приобретения прощения грехов. Лютер протестовал. Прощение представляло собой изменение отношений между грешником и Богом, а не финансовую спекуляцию. Идея о прощении грехов по благодати превратилась в идею о покупке божественного благоволения.
В строгом смысле слова, лютеранская Реформация началась лишь в 1522 г., когда Лютер возвратился в Виттенберг после вынужденной изоляции в Вартбурге. На заседании рейхстага в Вормсе в 1521 г. Лютер подвергся осуждению за «лжеучение». Опасаясь за его жизнь, определенные высокопоставленные сторонники тайно перевезли его в замок, известный как Вартбург, где он оставался до тех пор, пока угроза его жизни не миновала. В его отсутствие Андреас Боденштейн фон Карлштадт, один из академических коллег Лютера по Виттенбергскому университету начал проводить в Виттенберге реформы, которые, казалось, перерождалась в хаос. Убежденный в том, что его присутствие необходимо для спасения дела Реформации от неумелых действий Карлштадта, Лютер покинул свое убежище и возвратился в Виттенберг.
На этой стадии, намерения Лютера по академической реформе превратились в намерения реформировать Церковь и общество. Областью деятельности Лютера уже не был университетский мир идей; он оказался в положении лидера религиозного, социального и политического реформационного движения, которое казалось некоторым современникам путем к новому социальному и религиозному порядку в Европе. Фактически, программа реформ Лютера была гораздо более консервативна, чем программы его реформатских коллег, таких как Ульрих Цвингли. Кроме того, ей сопутствовал значительно меньший успех чем ожидалось. Движение осталось привязанным к немецким территориям и, не считая Скандинавии, так и не добилось признания в зарубежных землях, которые казались уже созревшими яблоками, готовыми упасть к его ногам. Лютеровское понимание роли «благочестивого князя» (что обеспечивало власть монарха над Церковью), похоже, не получило ожидаемого признания, особенно в свете республиканских настроений таких реформатских мыслителей как Кальвин Англия оказывается в этом отношении особенно показательной: здесь, как и в Нидерландах, протестантское богословие явилось продолжателем реформатских, а не лютеранских идей.
Кальвинистская Реформация
Истоки кальвинистской Реформации, которая породила реформатские церкви (например пресвитериан) лежат в Швейцарской федерации. В то время как лютеранская Реформация возникла в академической обстановке, реформатская церковь обязана своим происхождением ряду попыток реформировать нравственный облик и богослужение церкви (но не обязательно ее учение) в соответствии с библейской моделью. Следует подчеркнуть, что, хотя именно Кальвин придал этому типу Реформации его характерный стиль, его истоки следует искать у более ранних реформаторов, таких как Ульрих Цвингли и Генрих Буллингер из города Цюриха.
Хотя большинство ранних реформатских богословов, таких как Цвингли, происходило из академической среды, их реформационная деятельность не была академической по своей природе. Она была обращена к церкви в том виде, в каком она существовала в таких швейцарских городах как Цюрих, Берн и Базель. В то время как Лютер был убежден, что доктрина оправдания имела центральное значение для его программы социальных и религиозных реформ, ранние реформатские мыслители проявляли относительно мало интереса к доктринам вообще, не говоря уже о какой-либо одной доктрине. Их реформационная деятельность носила организационный, социальный и этический характер, во многом сходной с требованиями реформ, которые доносились из гуманистических кругов.
Обычно считается, что консолидация реформатской церкви началась со стабилизацией цюрихской Реформации после смерти Цвингли в битве (1531 г.) при его преемнике Генрихе Буллингере, и закончилась в период деятельности Жана Кальвина в Женеве в 1550-е годы. Постепенное смещение центра реформатской церкви (первоначально из Цюриха в Берн, а затем из Берна в Женеву) произошло в течение 1520-х — 1560-х гг., и в конце концов утвердило преобладание в реформатской церкви города Женевы, его политической системы (республика) и религиозных мыслителей (первоначально Жана Кальвина, а после его смерти Теодора Безы). Данная тенденция закрепилась благодаря учреждению Женевской академии (основана в 1559 г.), которая начала подготовку реформатских пасторов и служителей.
Термин «кальвинизм» часто употребляется по отношению к религиозным идеям реформатской церкви. Хотя такая практика все еще достаточно распространена в литературе о Реформации, становится все более очевидным, что реформатское богословие конца XVI в. основывается на источниках, отличающихся от идей самого Кальвина. Обозначение реформатской мысли конца XVI и XVII вв. термином «кальвинизм» предполагает, что она отождествляется с мыслями Кальвина, однако в настоящее время общепризнанно, что идеи Кальвина незаметно изменены его преемниками. Сейчас ученые предпочитают использовать термин «реформатский», как по отношению к церквам (в основном в Швейцарии, Нидерландах и Германии), так и к религиозным мыслителям (таким как Теодор Беза, Вильям Перкинс и Джон Оуэн), которые основывались на знаменитом учебнике Кальвина «Наставление в христианской вере» или на церковных документах (например знаменитом Гейдельбергском катехизисе), также связанных с ним.
Из трех составных частей протестантской Реформации — лютеранства, реформатства, или кальвинизма, и анабаптизма — именно реформатское крыло имеет особое значение для англоязычного мира. Пуританство, которое столь явственно фигурировало в английской истории XVII в. и имело такое основополагающее значение для религиозных и политических взглядов Новой Англии в семнадцатом веке и далее, представляет собой особую форму реформатского христианства. Для того, чтобы понять религиозную и политическую историю Новой Англии и мысли таких авторов, как Джонатан Эдварде, необходимо освоить хотя бы некоторые богословские взгляды и часть религиозного мировоззрения пуританства, лежащие в основе их социальных и политических настроений.
Радикальная Реформация (анабаптизм)
Термин «анабаптист» дословно означает «перекрещенец» и обозначает, вероятно, самый характерный аспект анабаптистской практики утверждение о том, что основанием для получения крещения должно быть лишь личное, публичное исповедание веры. Представляется, что анабаптизм впервые возник в окрестностях Цюриха после проведения реформ Цвингли в этом городе в начале 1520-х годов. В центре движения стояла группа людей (среди них наиболее значительным был Конрад Гребель), которые утверждали, что Цвингли изменил своим же реформационным принципам. Он проповедовал одно, а на практике делал другое. Хотя Цвингли утверждал свою верность принципу sola scriptura, Гребель считал, что он сохранил ряд черт, — включая крещение младенцев, тесную связь между магистратом и церковью и участие христиан в войне, — которые не освящены Писанием В руках таких мыслителей, как Гребель, принцип sola scnptura приобрел радикальные черты, реформатские христиане должны были верить и делать лишь то, что явно говорится в Писании. Цвингли был серьезно встревожен подобными устремлениями, видя в них дестабилизирующий фактор, угрожающий отрезать реформатскую церковь Цюриха от ее исторических корней и преемственности с христианской традицией прошлого.
Среди различных течений анабаптистского движения можно выделить ряд общих элементов: общее недоверие к внешнему авторитету; отрицание крещения младенцев в пользу крещения верующих; общее владение собственностью; акцент на пацифизме и непротивлении. Возьмем, например, третью черту: в 1527 г. правительства Цюриха, Берна и Сен-Галлена обвинили анабаптистов в вере в то, что «истинные христиане не могут давать или брать капитал в рост, что все мирские блага являются общими и бесплатными, и все могут иметь на них право собственности». По этой причине анабаптизм часто называется «левым крылом Реформации» (Роланд X. Бейнтон) или «радикальной Реформацией» (Джордж Ханстон Вильяме). С точки зрения Вильямса, «радикальную Реформацию» следовало бы отличать от «магистерской Реформации», под которой он понимал лютеранское и реформатское движения. В настоящее время эти термины получают все большее признание в исследованиях, посвященных Реформации, и вы столкнетесь с ними при чтении современных исследований этого движения.
Католическая Реформация
Этот термин часто используется для обозначения возрождения в римском католицизме в период, последовавший за открытием Тридентского собора (1545 г.). В устаревших научных работах это движение часто называется «Контрреформацией». Как видно из самого термина, представлялось, что католическая церковь искала средства борьбы с протестантской Реформацией, чтобы ограничить ее влияние. В настоящее время, однако, становится все более очевидным, что римско-католическая церковь частично противопоставила Реформации реформы в себе самой, чтобы лишить протестантскую критику основания. В этом смысле, движение представляло собой Реформацию римско-католической церкви в такой же степени, в какой оно было реакцией на протестантскую Реформацию.
Те же проблемы, которые лежали в основе протестантской Реформации в Северной Европе, привели к обновлению католической церкви, в особенности в Испании и Италии. Тридентский собор, явившийся важнейшей составной частью католической Реформации, прояснил католическое учение по многим запутанным вопросам, провел остро необходимые реформы в области поведения духовенства, церковной дисциплины, религиозного образования и миссионерской деятельности. Движение за реформы в церкви было в значительной степени вызвано преобразованием многих старых религиозных орденов и основанием новых (среди — них орден иезуитов). Богословские аспекты католической Реформации будут рассмотрены более детально в связи с ее учением о Писании и предании, оправдании верой и таинствах. В результате католической Реформации, многие злоупотребления, лежащие в основе требований реформ — со стороны как гуманистов, так и протестантов -были искоренены.
ВЕДУЩИЕ БОГОСЛОВЫ
Период Реформации считается одним из наиболее плодотворных в истории христианского богословия. Обычно выделяются три богослова как имеющие особое значение: Мартин Лютер, Жан Кальвин и Ульрих Цвингли. Первые два представляются особенно значительными. Хотя Цвингли и можно назвать крупной фигурой в своем роде, творческий талант и богословское воздействие Мартина Лютера и Жана Кальвина оставляют его в тени.
Мартин Лютер (1483-1546 гг.)
Мартин Лютер получил образование в Эрфуртском университете, на факультете гуманитарных наук, а затем стал изучать богословие в местном августинском монастыре. В 1512 г. он был назначен профессором библейских исследований в Виттенбергском университете, где он читал лекции по Псалмам (1513-1515 гг.), Посланию к Римлянам (1515-1516 гг.), Посланию к Галатам (1516-1517 гг.) и Посланию к Евреям (1517-1518 гг). В этот период в богословии Лютера можно проследить ряд изменений, особенно в связи с доктриной оправдания. Близкое знакомство с библейскими текстами вызывало все большую неудовлетворенность взглядами via moderna на этот вопрос.
Лютер впервые привлек к себе общественное внимание в 1517 г., в результате опубликования его «95 тезисов» об индульгенциях. Затем последовал Лейпцигский диспут (июнь-июль 1519 г.), в ходе которого Лютер заслужил репутацию радикального критика схоластики. В 1520 г. он опубликовал три трактата, которые еще больше укрепили его репутацию богословского реформатора. В «Обращении к христианскому дворянству немецкой нации» Лютер страстно призывал к реформе Церкви. Как в доктрине, так и на практике Церковь шестнадцатого века отошла от Нового Завета. Благодаря энергичной и остроумной немецкой речи Лютера серьезные богословские вопросы становились более привлекательными для множества простых людей. Воодушевленный замечательным успехом этой работы, Лютер написал следующую — «Вавилонское пленение христианской Церкви». В этом сильном произведении он высказывает мысль, что Евангелие стало пленником официальной Церкви.
средневековая церковь, утверждал он, опутала Евангелие целой сетью священнослужителей и таинств, она стала хозяйкой Евангелия, тогда как должна была стать его служанкой. Данная мысль получила дальнейшую разработку в трактате «Свобода христианина», в которой Лютер исследовал значение доктрины оправдания верой для христианской жизни.
Лютера можно с полным основанием назвать наиболее плодовитым автором среди реформаторов. И все же, его значение не основывается на какой-либо крупной богословской работе. Большинство произведений Лютер написал в ответ на споры. Лишь два его катехизиса можно по-настоящему считать систематическим изложением основополагающих идей христианской веры. Их преимущественно пастырская роль, однако, мешает рассматривать их как серьезные научные богословские работы. Тем не менее, многие аспекты богословия Лютера оказали глубокое воздействие на западную христианскую мысль. Например, его «богословие креста», кратко изложенное в документе от 1518 г. («Гейдельбергский диспут»), оказали значительное влияние на богословие XX в., на что указывают такие работы как «Распятый Бог» Юргена Мольтмана.
Жан Кальвин (1509-1564 гг.)
Кальвин родился в 1509 г. в Нуайоне (фр. Noyon), городке, расположенном к северо-востоку от Парижа. Проучившись некоторое время в Парижском университете, находившемся в то время под властью схоластики, он перешел в более гуманистический Орлеанский университет, где изучал гражданское право. Хотя первоначально он склонялся к научной карьере, между двадцатью и тридцатью годами он пережил обращение, которое привело к его все более тесной связи с парижским реформационным движением и его последующему изгнанию в Базель.
Второе поколение реформаторов острее, чем первое, понимало необходимость работ по систематическому богословию. Кальвин, главная фигура второго периода Реформации, видел необходимость произведения, которое четко излагало бы основные идеи евангелического богословия, обосновывая их Священным Писанием и отстаивая их перед лицом католической критики. В 1536 г. он опубликовал небольшую работу, озаглавленную «Наставления в христианской вере» и состоящую всего лишь из шести глав. Кальвин работал над ней в течение следующей четверти века, добавляя главы и меняя расположение материала. Ко времени ее окончательного издания (1559 г.), работа состояла уже из восьмидесяти глав, разделенных на четыре книги.
В первой книге рассматривается Бог как Творец, и Его власть над творением. Вторая книга касается потребности человека в искуплении и способа, каким это искупление достигается Посредником Христом.
Третья книга рассматривает то, как люди это искупление получают, а последняя книга рассматривает Церковь и ее отношения с обществом. Хотя часто высказывается предположение, что в центре системы Кальвина находится доктрина о предопределении, в действительности это не так; единственным принципом, которым руководствуется Кальвин в построении своей богословской системы, является стремление быть верным Писанию, с одной стороны, и достичь максимальной ясности изложения, с другой.
Закончив в начале 1536г. все свои дела в Нуайоне, Кальвин решает обосноваться в большом городе Страсбурге и заняться личными научными трудами. К сожалению, прямая дорога между Нуайоном и Страсбургом была отрезана из-за войны между французским королем Франциском I и императором Карлом V. Кальвину пришлось поехать в объезд через Женеву, которая недавно завоевала независимость от соседней Савойи. Женева находилась в то время в состоянии смуты, только что изгнав местного епископа и начав противоречивые реформы под руководством французов Гийома Фареля и Пьера Вире. Услышав, что Кальвин находится в городе, они потребовали, чтобы он остался и помог делу Реформации. Они нуждались в хорошем учителе. Кальвин неохотно согласился.
Его попытки дать Женевской церкви прочное доктринальное основание и дисциплину встретили сильное сопротивление. После нескольких ссор дело дошло до крайности в Пасхальный день 1538 г.: Кальвин был изгнан из города и нашел убежище в Страсбурге. Прибыв в Страсбург на два года позднее чем он рассчитывал, Кальвин начал наверстывать упущенное время. Одну за другой он написал ряд крупных богословских работ. Самым важным делом было, вероятно, исправление и дополнение его «Наставлений» (1539 г.) и подготовка первого французского перевода этой работы (1541 г.) Будучи пастором французской общины города, Кальвин приобрел опыт решения практических проблем, стоящих перед реформатскими пасторами. Благодаря своей дружбе со Страсбургским реформатором Мартином Букером, Кальвин смог развить свои мысли о взаимоотношениях между городом и церковью.
В отсутствие Кальвина религиозная и политическая ситуация в Женеве ухудшилась. В сентябре 1541 г. представители города обратились к нему с просьбой вернуться и восстановить порядок. Кальвин вернулся в Женеву уже более мудрым и опытным молодым человеком, значительно лучше подготовленным к решению стоящих перед ним задач, чем он был три года назад. Его страсбургский опыт придал реализм его теоретическим мыслям о природе Церкви, что отразилось в последующих его произведениях, посвященных этой теме. Ко времени своей смерти в 1564 г., Кальвин превратил Женеву в центр международного движения, которое стало носить его имя. Кальвинизм продолжает оставаться одним из наиболее мощных и значительных интеллектуальных движений в истории.
Ульрих Цвингли (1484-1531 гг.)
Швейцарский реформатор Ульрих Цвингли получил образование в Вене и Базеле, а затем получил приход в Восточной Швейцарии. Он проявлял большой интерес к христианскому гуманизму, особенно к произведениям Эразма Роттердамского, и пришел к убеждению в необходимости реформирования современной ему Церкви. В 1519 г. он занял должность пастора в Цюрихе, где он выступал с кафедры Великого Собора, крупнейшей церкви в городе, ратуя за свои взгляды. Первоначально они касались, главным образом, нравственности Церкви. Однако, вскоре они стали включать и критику существующего богословия, особенно богословия таинств. Термин «цвинглианство» используется в основном для обозначения убеждений Цвингли в том, что Христос не присутствует в евхаристии, которая считается лишь воспоминанием о Его смерти.
Цвингли сыграл особою роль в связи с ранним распространением Реформации, особенно в Восточной Швейцарии. Однако, он никогда не оказывал того воздействия, что Лютер или Кальвин, так как ему не доставало литературной плодовитости первого и системного подхода последнего. Читатель может столкнуться с широким разнообразием написания его имени на английском языке — «Ulrich», «Huldreich» и «Huldrych».
ОСНОВНЫЕ БОГОСЛОВСКИЕ СОБЫТИЯ
Реформация представляла собой сложное движение, которое затронуло множество вопросов. Частично, дискуссия сосредотачивалась на источниках христианского богословия; частично на доктринах, которые явились результатом применения этих источников. Необходимо рассмотреть эти вопросы отдельно.
Источники богословия
Реформация «основного течения» была нацелена не на установление новой христианской традиции, а на обновление и исправление существующего Утверждая, что христианское богословие, в конечном итоге, основано на Писании, такие реформаторы как Лютер и Кальвин высказывались за необходимость возвращения к Писанию как первоисточнику. Лозунг «только Писание» (Sola Scriptura) стал характерным для реформаторов, выражая их основополагающую веру в то, что Писание является единственным необходимым и достаточным источником для христианского богословия. Однако, как мы увидим ниже, это не означало, что они отвергали важность предания.
Этот новый акцент на Священном Писании приводил к некоторым выводам, из которых особенно важными представляются следующие:
1. Верования, которые нельзя было доказать на основании Писания, либо должны быть отвергнуты, либо объявлены необязательными. Например, реформаторы уделяли мало внимания доктрине о непорочном зачатии Марии (то есть вере в то, что дева Мария, будучи Матерью Иисуса, была зачата незапятнанной грехом). Они считали, что это необоснованно Писанием и поэтому отбрасывали эту доктрину.
2. Новый акцент стал делаться на значении Священного Писания в жизни Церкви. Для Реформации стали характерны изъяснительные проповеди, библейские комментарии и работы, посвященные библейскому богословию (например «Наставления» Кальвина).
Доктрина благодати
В первый период Реформации господствовали личные взгляды Мартина Лютера. Убежденный в том, что Церковь неосознанно впала в пелагианство, Лютер провозглашал доктрину оправдания верой перед всеми, кто его слушал. Вопрос «Как я могу найти милостивого Бога?» и лозунг «только верой» (sola fide) нашли отклик в большей части Западной Европы и привлекли к Лютеру внимание значительной части католической церкви. Проблемы, затрагиваемые в этой доктрине сложны и будут детально рассмотрены ниже, в надлежащем для этого месте.
Доктрина оправдания верой связана, в первую очередь, с лютеровской Реформацией. Жан Кальвин, сохраняя уважительное отношение к этой доктрине, положил начало тенденции, которая стала более важной в позднем реформатском богословии: рассмотрение благодати в связи с доктриной предопределения, а не оправдания. С точки зрения реформатских богословов, окончательное утверждение «благодати Божией» следует видеть не в том, что Господь оправдывает грешников, а в том, что Он избрал человечество, не принимая во внимание предвиденные заслуги и достижения людей. Доктрина «безусловного избрания» стала рассматриваться как краткое утверждение незаслуженной природы божественной благодати.
Доктрина таинств
К 1520-м годам в кругах реформаторов получил широкое распространение взгляд, согласно которому таинства являются внешними знаками невидимой благодати Божьей. Установление связи между таинствами и доктриной оправдания (тенденция, связанная, в первую очередь, с Лютером и его коллегой по Виттенбергскому университету, Филиппом Меланхтоном) привело к возрождению интереса к богословию таинств. Вскоре эта область богословия стала предметом споров, в ходе которых реформаторы выражали свое несогласие с католиками по поводу количества и природы таинств, а Мартин Лютер и Ульрих Цвингли яростно спорили друг с другом относительно реальности присутствия Христа в евхаристии.
Доктрина Церкви
Если главной заботой первого поколения реформаторов представлялся вопрос о благодати Божьей, то второе поколение обратило свое внимание на вопрос о Церкви. Порвав с господствующим мнением католической церкви по поводу доктрины благодати, реформаторы столкнулись с необходимостью выработать связную теорию Церкви, которая оправдала бы этот разрыв и послужила основанием возникновения в западноевропейских городах новых евангелических церквей. В то время как Лютер занимался, в первую очередь, с доктриной благодати, Мартин Букер и Жан Кальвин внесли решающий вклад в выработку протестантского понимания Церкви. Это понимание впоследствии приобрело огромное значение для мирового христианства и будет подробнее рассмотрено ниже.
ПОСТРЕФОРМАЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ:
КОНФЕССИОНАЛИЗМ И СХОЛАСТИКА
По-видимому, к общим правилам истории можно отнести следующее: за периодами творческого расцвета обычно следуют периоды застоя. Не составляет исключения и Реформация. Возможно из-за желания сохранить мировоззрение Реформации, постреформационный период стал свидетелем развития схоластического подхода к богословию. Зародилось явление, называемое «конфессионализмом», которое характеризовалось заботой о доктринальной чистоте. Новый акцент стал делаться на «исповеданиях веры» — то есть вероисповедальных заявлениях, таких как лютеранское «Аугсбургское исповедание» 1530 года. Возникли новые трения внутри протестантизма, особенно между последователями Лютера и Кальвина, поскольку каждая группа стремилась оправдать свою конкретную позицию. Термин «вера» все больше понимался как «набор верований», а не как «личное упование на Бога». Над динамичной верой реформаторов нависла угроза превращения в косную ортодоксальность. Благодаря систематическому изложению христианского богословия, взгляды реформаторов были кодифицированы и увековечены.
В период после смерти Жана Кальвина сильно возрос интерес к методу — то есть к системе организации и последовательности изложения идей. Реформатские богословы оказались вынужденными отстаивать свои идеи как против лютеранских, так и против римско-католических оппонентов. Аристотелианство, к которому Кальвин относился с определенной степенью подозрения, стало восприниматься как союзник. Становилось все более важным доказывать внутреннюю связность и последовательность кальвинизма. В результате многие кальвинистские авторы стали обращаться к Аристотелю в надежде найти в его произведениях намеки на то, как поставить их богословие на более прочное рациональное основание.
Можно отметить четыре характеристики нового направления, возникшего в результате этого нового подхода к богословию.
1. Человеческому разуму была отведена главная роль в исследовании и защите положений христианского богословия.
2. Христианское богословие было представлено как логически последовательная и рационально доказуемая система, выводимая из силлогистических умозаключений, основанных на известных аксиомах. Иными словами, богословие начиналось с основополагающих принципов, из которых выводились его доктрины.
3. Считалось, что богословие основано на аристотелианской философии, и в частности, на аристотелевских взглядах на природу метода; позднереформатских авторов скорее можно назвать философскими, а небиблейскими богословами.
4. Богословие стало ориентироваться на метафизические и умозрительные вопросы, в частности, связанные с природой Бога, волей Божьей по отношению к человечеству и творению и, прежде всего, с доктриной предопределения.
Таким образом, исходной точкой богословия стали общие принципы, а не конкретное историческое событие. Контраст с Кальвином совершенно очевиден. С точки зрения Кальвина богословие основывалось и исходило из факта жизни Иисуса Христа, засвидетельствованного Писанием. Однако, в позднем кальвинизме общие принципы заняли место, прежде отводимое Христу.
Чрезвычайно важной в этой связи представляется политическая ситуация в Европе, и особенно в Германии, во второй половине шестнадцатого века. В 1550-е годы лютеранство и католичество прочно закрепились в различных областях Германии. Образовалась религиозная патовая ситуация, при которой дальнейшая экспансия лютеранства в римско-католические регионы стала уже невозможной. Поэтому, лютеранские авторы сосредоточились на защите лютеранства на академическом уровне посредством доказательства его внутренней последовательности и верности Священному Писанию. Им казалось, что показав интеллектуальную респектабельность лютеранства, они сделают его более привлекательным для католиков, не удовлетворенных своей собственной системой верований. Однако, дело обернулось иначе. Римско-католические авторы откликнулись все более сложными работами по систематическому богословию, основанными на произведениях Фомы Аквинского. Общество Иисуса (основанное в 1534 г.) стремительно утверждалось как главная интеллектуальная сила римско-католической церкви. Его ведущие авторы, такие как Роберто Беллармин и Франциско де Суарес, внесли свой вклад в интеллектуальную защиту католичества.
В 1560-1570-е годы, когда кальвинизм стал вторгаться в прежде лютеранские территории, ситуация в Германии еще более усложнилась. В одной и той же местности утвердились три крупные христианские вероисповедания: лютеранство, кальвинизм и католичество. Все три предпринимали решительные шаги по самоопределению. Лютеране вынуждены были объяснять, в чем они отличаются от кальвинистов с одной стороны, и от католиков — с другой. Доктрины оказались наиболее надежным способом определения и объяснения этих различий: «Мы верим в это, а они верят в то». Период 1559-1662 гг., характеризуемый усилением акцента на доктринах, обычно называется «периодом ортодоксальности». По мере того, как в протестантских и римско-католических богословских кругах возникало стремление доказать рациональность и утонченность своих систем, как в одних, так и в других начала образовываться новая форма схоластики.
Лютеранство и кальвинизм были во многом похожи. Оба течения называли себя евангельскими и отвергали более или менее те же центральные аспекты средневекового католичества. Однако, их необходимо было отличать друг от друга. По большинству доктринальных вопросов между лютеранами и кальвинистами существовало широкое согласие. Однако, существовал один вопрос, по которому они радикально отличались: доктрина предопределения. Акцент, который делался на доктрине предопределения кальвинистами в период 1559-1662 гг. частично отражает тот факт, что эта доктрина наиболее четко отличала их от их лютеранских коллег.
Важность этого вопроса можно понять, сравнив ситуацию в Германии с ситуацией в Англии. Английская Реформация XVI в. при Генрихе VIII (1509-1547 гг.) имела мало общего с ее немецким эквивалентом. В Германии велась долгая и упорная борьба между лютеранством и католичеством за влияние в спорных регионах. В Англии Генрих VIII просто провозгласил, что в его королевстве будет всего одна официальная церковь. По королевскому указу, в Англии должна была существовать лишь одна христианская церковь. Английской реформированной церкви не нужно было определять свое отношение к другим христианским церквам в одной и той же местности. Обстановка, в которой зарождалась английская Реформация, не требовала какого-либо доктринального самовыражения, поскольку Церковь в Англии в социальном отношении занимала такое же место после Реформации, как и до нее, независимо от каких бы то ни было политических изменений. Этим ни в коей мере не подразумевается, что в период Реформации в Англии не проходили богословские споры; имеется в виду лишь то, что они не имели решающего значения. Они не считались определяющими.
Лютеранская церковь в Германии была вынуждена определять и отстаивать свое существование и границы с помощью доктрин, поскольку она оторвалась от средневековой католической церкви. Эта церковь продолжала существовать вокруг лютеранских областей, вынуждая лютеранство отстаивать свое существование. Церковь, основанная Генрихом VIII в Англии, однако, считала себя правопреемницей средневекового католичества. Английская церковь была достаточно хорошо определена как социальная единица, чтобы требовалось дальнейшее ее определение на доктринальном уровне.
При Елизавете I ситуация в Англии во многом оставалась такой же. В «Уложении Елизаветы» (1559 г.) определялось, что в Англии должна существовать лишь одна христианская церковь: англиканская, которая сохранила монополию предреформационной церкви, заменив ее церковью, которая признавала королевскую, а не папскую власть. Католичество, лютеранство и кальвинизм — три христианские церкви, боровшиеся за господство на европейском континенте — не должны были существовать в Англии вообще. Поэтому не существовало какой-либо особой причины англиканской церкви волноваться из-за доктринальных вопросов. Королева Елизавета обеспечила ей в Англии отсутствие соперниц. Одним из предназначений доктрин служит разделение, между тем как в Англии не существовало ничего, от чего англиканская церковь должна была бы отделяться. Англия оказалась изолированной от тех факторов, которые делали доктрины столь важной на европейском континенте в период Реформации и непосредственно после него.
Следующие две тенденции, скорее всего, имеют особое значение для указанного периода.
1. Новый интерес к методу. Такие реформаторы, как Лютер и Кальвин проявляли мало интереса к вопросам метода. Для них, христианское богословие представлялось, в первую очередь, связанным с толкованием Священного Писания. Действительно, «Наставления» Жана Кальвина можно считать работой по «библейскому богословию», сводящей основные идеи Писания в упорядоченное изложение. Однако, в произведениях Теодора Безы, преемника Кальвина на посту директора Женевской академии (учебного заведения, готовящего реформатских пасторов для всей Европы), проявляется новый интерес к вопросам метода. Логичность расположения материала и обоснованность исходных принципов приобретают первостепенное значение. Проявление этой тенденции представляется наиболее очевидным в том, как Теодор Беза рассматривал доктрину предопределения, о чем будет сказано ниже.
2. Развитие работ по систематическому богословию. Возрождение в лютеранских, кальвинистских и римско-католических кругах привело к появлению солидных работ по систематическому богословию, во многом сравнимых с работой Фомы Аквинского «Summa Theologia». Целью этих работ было утонченное и всеобъемлющее изложение христианского богословия, доказательство силы своей позиции и слабости позиций оппонентов.
Следует упомянуть следующих авторов, как имеющих особое значение для данного периода.
1. Теодор Беза (1519-1605 гг.), видный кальвинистский автор, с1559 по 1599 гг. — профессор богословия Женевской академии. Его трехтомный труд «Tractationes theologicae» («Богословские трактаты», 1570-1582 гг.) представляет собой последовательное описание основных элементов реформатского богословия с использованием аристотелевской логики. Результатом явилось тщательно аргументированное и рационально обоснованное изложение кальвинистского богословия, в котором проясняются некоторые его туманные вопросы (связанные главным образом с доктринами предопределения и искупления). Некоторые авторы высказывают предположение, что озабоченность Безы логической ясностью приводит его к неверному толкованию учения Кальвина по целому ряду жизненно важных вопросов; другие утверждают, что Беза лишь разгладил богословие Кальвина, отшлифовав некоторые шероховатости его учения.
2. Иоганн Герхард (1582-1637 гг.), лютеранский автор, в 1616 г.был назначен профессором богословия в Йене, где и трудился до конца своей преподавательской карьеры. Герхард признавал необходимость систематического изложения лютеранского богословия перед лицом сильной кальвинистской оппозиции. Основная форма лютеранских работ по систематическому богословию была задана в 1521 г., когда Филипп Меланхтон опубликовал первое издание своих «Loci communes»(«Общие места»), в которых предметы были расположены скорее тематически, чем систематически. Герхард продолжил эту традицию, однако, почувствовал себя вправе в большей степени опереться на аристотелевские работы по логике. Его «Loci communes theologici» («Богословские общие места») в течение долгих лет считались классикой лютеранского богословия.
3. Роберта Беллармин (1542-1621 гг.), римско-католический автор, в 1560 г. вступил в Общество Иисуса, а впоследствии, в 1576 г. стал профессором полемического богословия в Риме. Он занимал эту должность до 1599 г., когда был назначен кардиналом. Наиболее значительной его работой считается «Disputationes de controversiis Christianae fidei» («Рассуждения о спорах относительно христианской веры», 1586-1593 гг.), в которой он настойчиво доказывал рациональность католического богословия перед лицом протестантских (лютеранских и кальвинистских) критиков.
Один влиятельный элемент реформатского крыла церкви требует особого рассмотрения. Это движение, известное как пуританство, зародилось в конце XVI и начале XV11 вв. в Англии и широко основывалось на богословском наследии Кальвина и Безы, проявляя в то же время значительную степень пасторской заботы и преданности. Термин «пуританский» вскоре стал оскорбительным; современный популярный стереотип этого движения представляет его блеклым и скучным морализмом. Однако, по мере того, как наука выявляет религиозный динамизм и широкое влияние этого движения, особенно в Северной Америке в XVII веке, этот стереотип постепенно отбрасывается. Среди ведущих английских представителей этого движения следует назвать Ричарда Бакстера (1615- 1691 гг.) и Джона Оуэна (1616-1683 гг.). В их произведениях виден острый интерес к отношениям между верой и опытом, предвосхищая некоторые позиции, позднее проявившееся в пиетизме, особенно, в пастырских аспектах христианской жизни. Работа Бакстера «Реформатский пастор» (1656 г.) до сих пор остается классической в своем роде.
ПИЕТИЗМ
По мере того, как ортодоксальность приобретала все большее влияние в основном течении протестантизма, ее недостатки становились все более очевидными. В своем лучшем виде ортодоксальность была направлена на рациональное обоснование положений христианской веры и доктринальную правильность. И все же, слишком часто это выливалось в академическую озабоченность логическими тонкостями, а не связью богословия с вопросами повседневной жизни. Термин «пиетизм» происходит от латинского слова «pietas» (наиболее удачным переводом которого представляется «благочестие» или «набожность») и первоначально служил унизительным названием, употребляемым противниками движения для обозначения его акцента на важности христианского учения в повседневной христианской жизни.
Обычно считается, что пиетистское движение началось после опубликования работы Филиппа Якова Шпенера «Рiа desideria» («Благочестивые желания», 1675 г.). В этом произведении Шпенер оплакивает состояние немецкой лютеранской церкви после окончания Тридцатилетней войны (1616-1648 гг.) и выдвигает предложения по оживлению церкви. Главным из них выделялось личное изучение Библии. Академические христианские богословы встретили эти предложения с насмешками, однако, они приобрели большое влияние в немецких церковных кругах, отражая растущее разочарование и неприятие бесплодия ортодоксальности перед лицом ужасающих социальных условий, существовавших во время Тридцатилетней войны. С точки зрения пиетизома, реформирование вероучения должно всегда сопровождаться реформированием жизни.
Пиетизм развивался по нескольким различным направлениям, особенно в Англии и Германии. Среди представителей этого движения следует особо отметить двух.
1. Николай Людвиг граф фон Цинцендорф (1700-1760 гг.) основал пиетистскую общину, известную как «Геррнгутер», по названию немецкой деревни Геррнгут. Отмеживавшись от того, что он считал сухим рационализмом и бесплодной ортодоксальностью своего времени, он подчеркивал важность «религии сердца», основанной на близкой и личной связи между Христом и верующим. Он сместил акцент на роль «чувства» (в противовес разуму или доктринальной ортодоксальности) в христианской жизни, что возможно рассматривать как основание романтизма в поздненемецкой религиозной мысли. Акцент Цинцендорфа на лично приобретаемой вере находит выражение в лозунге «живая вера», которую он противопоставлял мертвым вероисповедальным заявлениям протестантской ортодоксии. Этим идеям суждено было получить дальнейшее развитие в одном направлении, благодаря трудам Ф. Д. Э. Шлейермахера, и в другом, благодаря Джону Уэсли, которого можно считать родоначальником пиетизма в Англии.
2. Джон Уэсли (1703-1791 гг.) является основателем методистского движения в англиканской церкви, которое впоследствии породило методизм как самостоятельное вероисповедание. Убежденный в том, что у него не было «веры, которой лишь одной мы спасаемся», Уэсли в 1738 г. посетил Геррнгут, и увиденное там произвело на него глубокое впечатление. Пиетистский акцент на необходимости «живой веры» и РОЛИ опыта в христианской жизни привел его к обращению во время собрания на Алдерсгейт-Стрит в мае 1738 г. Он почувствовал в своем сердце «странное тепло». Акцент Уэсли на эмпирической стороне христианской веры, который резко отличался от монотонности современного ему английского деизма, привел к крупному религиозному возрождению в Англии.
Несмотря на их отличия, различным ветвям пиетизма удалось привести христианскую веру в соответствие с эмпирическим миром простого верующего. Это движение можно считать реакцией на однобокость акцента на доктринерской ортодоксии, направленной к вере, которая затрагивает глубочайшие аспекты человеческой природы.
Ключевые имена, слова и фразы
* Анабаптизм
деизм
евангелический
* кальвинистский
католическая
конфессионализм
лютеранский
методизм
ортодоксальность
протестантский
реформатский
Реформация
Термины, отмеченные звездочкой, будут рассмотрены подробнее далее в настоящей работе.
Вопросы к третьей главе
1. Что означает термин «Реформация»?
2. Кто из реформаторов особенно связан с доктриной оправдания одной верой?
3. Насколько важен был Гуманизм для возникновения и развития Реформации?
4. Почему реформаторы сосредоточили внимание на пересмотре существующих доктрин Церкви?
5. Какие факторы привели к возникновению (а) конфессионализма и (б) пиетизма?

ГЛАВА 4. СОВРЕМЕННЫЙ ПЕРИОД
С 1700 Г. ПО НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ
Начиная с 1700 г., христианское богословие стало выходить за пределы Западной Европы, становясь глобальным явлением. Можно выделить несколько стадий этого процесса. Колонизация Северной Америки переселенцами из Западной Европы, особенно выходцами из Скандинавии, Германии и Англии, привела к укоренению на североамериканском континенте различных европейских школ богословия — лютеранской, реформаторской и анабаптистской. Джонатан Эдварде (1703-1758 гг.), активный деятель религиозного возрождения, получившего название Великого Пробуждения (ок. 1726-1745), является несомненно одним из наиболее значительных богословов, работавших в данной обстановке. Позднейшие волны иммиграции, особенно из Ирландии и Италии, усилили значение римско-католического богословия в Северной Америке.
Основание различными вероисповеданиями семинарий (например, Принстонской богословской семинарии пресвитерианами) укрепило значение Соединенных Штатов Америки как одного из ведущих центров христианского богословского образования и исследований. Однако, лишь начиная с середины XX в., Америка стала приобретать собственное значение в богословских дискуссиях; до этого момента преобладало немецкое и британское богословие, часто ввиду продолжающейся иммиграции европейских богословов в Соединенные Штаты. Такие богословы, воспитанные в европейском духе, стремились сохранять европейские приоритеты в своем преподавании и научной ориентации.
В других местах экспансия христианства продолжалась. Громадное влияние христианских миссий в Австралии и Южной Азии, Индии, на Дальнем Востоке и в Африке способствовало основанию и в этих регионах христианских богословских семинарий, школ и университетов, и их постепенному отрыву от западноевропейских корней. Возникновение «местных» богословских школ приобрело огромное значение в этих регионах, особенно после того, как естественный «европоцентризм» большей части христианских богословов стал подвергаться критике со стороны определенной части местных авторов.
Это относится в первую очередь к Латинской Америке, где нарастает реакция против римского католицизма, завезенного в этот регион конкистадорами. Возникновение «богословия освобождения» с его характерным подчеркиванием важности обычаев, изменения положения бедных и ориентации христианского богословия на политическое освобождение не смогло остановить отток людей из римско-католической церкви. Основную пользу из этого явления, похоже, извлекли евангельские и харизматические церкви этого региона.
Одной из основных черт западного богословия в современный период можно назвать интеллектуальную гегемонию немецкой богословской школы. Немецкоязычные страны Европы, прежде всего, Германия и Северная Швейцария, уже давно были источником богатой и плодородной богословской традиции. Две ведущие фигуры Реформации, Мартин Лютер и Ульрих Цвингли, — примеры значимости этой традиции для развития западноевропейского богословия. Начиная с эпохи Просвещения, влияние немецкоязычного богословия еще больше закрепляется. Список ведущих богословов современной западной школы, включающий Карла Барта, Рудольфа Бультмана, Юргена Мольтмана, Вольфхарта Панненберга и Пауля Тиллиха, имеет ярко выраженный немецкий уклон.
Однако в последние годы ситуация изменилась. Новое поколение немецкоязычных богословов поистине глобального значения, которые могли бы стать преемниками таких авторов, как Бультман, Мольтман и Панненберг, не сформировалось. Вместо этого наблюдается стабильный рост значения англоязычного богословия, особенно американского. С усилением роли английского языка как мирового lingua franca (уместной здесь кажется параллель с латинским языком в средние века), представляется, что эта тенденция будет также усиливаться, по крайней мере до начала следующего тысячелетия.
Понятие «современность», как практически любой другой термин, употребляемый в настоящей работе, трудно четко определить. Что характерно для современного периода? Когда он начался? И закончился ли он сейчас? В определенном смысле, «современный» можно понимать как «недавний», и в этом случае бессмысленно говорить о «конце современности». Однако, для многих историков «современность» означает достаточно определенное мировоззрение, типичное для западной мысли, начиная с начала XVIII в. Оно отличается уверенностью в способности человека думать за себя. Вероятно, классическим выражением этого отношения можно назвать Просвещение, с его упором на способность человеческого разума без посторонней помощи постичь мир — включая те его аспекты, которые традиционно считались областью христианского богословия.
Современный период имеет громадное значение для богословия девятнадцатого и двадцатого веков. Он создал обстановку, в которой протекали многие события и споры, и зародились многие движения, которые продолжают существовать в сегодняшней церкви и науке. По этой причине, настоящая глава более, чем предшествующие уделяет место анализу движений, имеющих значение для рассматриваемого периода. Начнем с движения, которое преобладало в интеллектуальной атмосфере периода — с Просвещения.
ПРОСВЕЩЕНИЕ
Английский термин «Enlightenment» («Просвещение») стал общепринятым лишь в последние десятилетия XIX века. Немецкий термин «die Aufklaerung» (дословно означающий «раскрытие») и французский термин «les lumieres» («огни») относятся к XVIII веку, однако, не несут в себе достаточного количества информации о рассматриваемом движении. «Просвещение» — свободный термин, не поддающийся четкому определению и охватывающий весь спектр идей и настроений, характерных для периода 1720-1780 гг., таких как свободное и конструктивное использование человеческого разума в попытке развеять старые мифы, которые, по мнению просветителей, сковывали людей и общества гнетом прошлого. Если и существует общий элемент, лежащий в основе движения, так это скорее всего то, как мыслители думали, чем то, что они думали.
Термин «век Разума», часто используемый в качестве синонима термина «Просвещение», вводит в заблуждение. Он предполагает, что до этого разум игнорировался или пребывал в стесненном положении. Однако, как мы видели ранее, средневековье можно назвать в такой же степени «веком Разума», как и Просвещение; основное различие заключалось в том, как использовался этот разум, и какие, с точки зрения представителей этих движений, ограничения накладывались на него. Восемнадцатый век также нельзя охарактеризовать последовательно рациональным во всех аспектах. Фактически, Просвещение охватывало замечательное разнообразие иррациональных увлечений, таких как месмеризм и масонские ритуалы. Тем не менее, акцент на способности человеческого разума постичь тайны мира справедливо считается характерной чертой Просвещения.
Термин «рационализм» также следует использовать по отношению к Просвещению с большой осторожностью. Во-первых, следует отметить, что этот термин часто используется некритически и неточно для обозначения общей атмосферы оптимизма, основанной на вере в научный и социальный прогресс, которым пронизаны многие произведения того периода. Такое использование термина приводит к путанице и его следует избегать. Рационализм, в его правильном значении, лучше всего определить как доктрину о том, что внешний мир можно постичь с помощью разума, и только разума. Эта доктрина, характерная для таких ранних авторов, как Декарт, Лейбниц, Спиноза и Вольф, стала подвергаться суровой критике во второй половине восемнадцатого века, по мере распространения эмпирической эпистемологии Джона Локка. Кант, часто изображаемый сторонником достаточности чистого разума, в действительности прекрасно осознавал его ограничения. Теорию познания, разработанную в «Критике чистого разума» (1781 г.), можно считать попыткой синтеза мировоззрений чистого рационализма (полагающегося исключительно на разум) и чистого эмпиризма (обращающегося исключительно к опыту). Эту работу можно считать завершающей для раннего периода рационализма. Несмотря на подчеркивание роли разума в своей философской системе (см., например, «Религия в рамках одного разума»), Кант проявил тонкое понимание применения эмпирических акцентов в чувственном опыте. Тем не менее, рационалистские настроения сохранились и в XIX веке, составляя важный элемент общей критики христианства со стороны мыслителей эпохи Просвещения.
Просвещение положило начало периоду значительной неуверенности в судьбе христианства в Западной Европе и Северной Америке. Раны, нанесенные ему Реформацией и последующими религиозными войнами, едва успели зажить, как возникла новая и еще более серьезная угроза. Если Реформация XVI века поставила перед Церковью задачу переосмысления своих внешних форм и способа выражения своих верований, то эпоха Просвещения породила угрозу интеллектуальным основам самого христианства (а не какой-либо конкретной его формы) сразу с нескольких сторон. Истоки этой угрозы можно проследить в XVII веке, в зарождении картезианства в Европе и усилению влияния деизма в Англии. Как показали дальнейшие события, растущие увлечение выявлением рациональных корней религии оказало отрицательное воздействие на христианство.
Просвещение и протестантизм
Именно протестантское богословие, а не римско-католическое или православное, оказалось особенно подверженным влиянию новых философских течений, которые возникли в период Просвещения и после него. Можно выделить четыре фактора, которые, хотя бы частично, объясняют это положение.
1. Относительная слабость протестантских церковных институтов. Отсутствие авторитарной централизованной структуры, такой как папство, означало, что национальные и региональные протестантские церкви могли реагировать на изменение местных интеллектуальных и политических обстоятельств с большей свободой, чем римско-католические церкви. Точно так же, отдельные протестантские мыслители пользовались такой академической свободой, которая была предоставлена их римско-католическим коллегам лишь недавно. Дух творческой свободы, который характеризовал протестантизм с момента его зарождения, проявился в богословском творчестве и оригинальности, недоступных для других основных ветвей христианства.
2. Природа самого протестантизма Хотя выражение «сущность протестантизма» продолжает вызывать споры, существует общее согласие в том, что дух протеста присутствовал в нем с момента зарождения движения. Предрасположенность протестантов ставить под сомнение религиозный авторитет, а также преданность принципу «ecclesia reformata, ecclesia semper reformanda» («Реформированная церковь должна быть церковью, всегда реформирующей себя») поддерживали дух критического исследования христианских догматов. Это настроение оказалось созвучным идеалам эпохи Просвещения и вовлекло многих протестантских авторов в это движение с принятием многих его методов
и взглядов.
3. Связь протестантизма с университетами. С момента своего зарождения протестантизм признавал важность высшего образования в процессе подготовки своих служителей. Основание Женевской академии и Гарвардского колледжа являются наглядными примерами этому. В конце XVI и начале XVII вв. лютеранская и реформатская церкви Германии основали университетские богословские факультеты как средство обеспечения постоянного притока хорошо образованного духовенства. В течение восемнадцатого века политический протест в Германии подавлялся; единственным средством самовыражения для радикализма оставалась интеллектуальная деятельность.
Немецкие университеты стали, таким образом, центрами мятежа против старого режима. В результате этого, немецкие университетские богословы (которые почти все были протестантами) примкнули к Просвещению, в то время как более консервативное церковное руководство склонялось на сторону старого режима. Радикализм мог, таким образом, выражать себя на уровне идей. Хотя ему явно не удалось достичь каких-либо значительных социальных, политических или церковных перемен, радикализм смог бросить серьезный вызов идеям, которые лежали в основе церквей. Протестантское богословие оказалось, таким образом, в значительной степени затронутым методами Просвещения, в то время как римско-католическое богословие оставалось свободным от них.
4. Просвещение в других частях Европы. Следует подчеркнуть, что Просвещение не является хронологически однородным движением. Хотя к XVIII веке Просвещение прочно закрепилось в Западной Европе, нельзя сказать, что оно утвердилось в России или странах Южной Европы (таких, как Испания, Италия или Греция) вплоть до второй половины XIX или даже начала XX века. Эти страны служили оплотами римского католичества или православия. Вследствие этого, богословы местных церквей не ощущали необходимости реагировать на интеллектуальные события, которые имели такое значение в регионах, исторически связанных с протестантизмом.
Критика христианского богословия со стороны
мыслителей Просвещения: Общий обзор
Критика традиционного христианства со стороны представителей Просвещения основывалась на принципе всемогущества человеческого разума. Можно выделить ряд направлений этой критики. Во-первых, утверждали, что верования христианства рациональны, и таким образом, способны выдержать критическое исследование. Такой подход можно найти в работе Джона Локка «Разумность христианства» (1695 г.) и в ранней школе Вольфа в Германии. Христианство представлялось разумным приложением к естественной религии. Понятие о Божественном откровении, таким образом, сохранялось.
Другие считали, что основополагающие идеи христианства, будучи рациональными, могли быть выведены из построений самого разума. Нет необходимости призывать идею о Божественном откровении. Согласно этой идее, в том виде, в котором ее разработал Джон Толанд в работе «Христианство не таинственное» (1696 г.) и Вильямом Тиндалом в работе «Христианство, старое как творение» (1730 г.), христианство является, по существу, воспроизведением религии природы. Оно не выходит за рамки естественной религии, а является лишь ее примером. Вся так называемая «религия откровения» это ничто иное, как подтверждение того, что можно познать благодаря рациональным размышлениям о природе. «Откровение» — лишь рациональное подтверждение нравственных истин, уже доступных просвещенному разуму.
Кроме того, утверждали способность разума судить об откровении. Поскольку критический разум всемогущ, считалось, что он имеет верховное право судить о христианских верованиях и обрядах с целью избавления от всех иррациональных и суеверных элементов. Этот взгляд, связанный с Германом Самуелем Реймарусом в Германии и «philosophes» во Франции, ставил разум выше откровения и его символом можно считать интронизацию богини Разума в Соборе Парижской Богоматери в 1793 г.
Просвещение можно считать, прежде всего, европейским и американским явлением. Оно зародилось в культурах, в которых преобладающей формой религии было христианство. Этот исторический факт имеет большое значение. Критика религии в целом со стороны мыслителей просвещения часто выливалась в критику христианства. Именно христианские доктрины подверглись беспрецедентной критической оценке. Именно священные книги христианства, а не ислама или индуизма, подверглись тщательному литературному и историческому разбору, в ходе которого Библия рассматривалась «как будто это обыкновенная книга» (Бенджамин Джоует) Именно жизнь Иисуса Назарейского, а не, скажем, Мухаммеда или Будды, подверглась критическому пересмотру.
Отношение Просвещения к религии отличалось значительным разнообразием, что, вероятно, отражало влияние ряда местных факторов. Одним из наиболее важных подобных факторов был пиетизм, вероятно, лучше всего известный в его англо-американской форме методизма. Как было показано выше, движение делало значительный акцент на эмпирических аспектах религии — см., например, идею Джона Уэсли об «экспериментальной религии» (обратите внимание, что Уэсли использует слово «экспериментальный» в значении «эмпирический»). Это стремление к религиозному опыту сделало христианство понятным и доступным для широких масс, резко отличаясь от интеллектуализма, скажем, лютеранской ортодоксии, который воспринимался как неуместный Пиетизм установил прочную связь между христианской верой и опытом, сделав, таким образом, христианство делом не только разума, но и сердца.
Как было отмечено выше, к концу XVII века пиетизм прочно укоренился в Германии, в то время как в Англии это произошло лишь в XVIII века, а во Франции этого вообще не случилось. Таким образом, в Англии Просвещение предшествовало возникновению пиетизма, в результате чего, великие евангелические возрождения XVIII века значительно подорвали влияние рационализма на религию. В Германии, однако, Просвещение зародилось после возникновения пиетизма, и поэтому образовавшаяся ситуация была в значительной степени сформирована религиозной верой, хотя идеи Просвещения представляли серьезную угрозу формам и идеям этой веры. (Интересно отметить, что английский деизм стал пользоваться влиянием в Германии приблизительно в то же время, когда немецкий пиетизм стал оказывать влияние на Англию.) Наиболее значительные интеллектуальные силы немецкого Просвещения были, таким образом, направлены на изменение формы (а не на полное отрицание) христианской веры.
Во Франции христианство в широких кругах воспринималось как нечто гнетущее и неуместное. Поэтому деятели французского Просвещения — часто именуемые просто «les philosophes» — нередко склонны были полностью отвергать христианство как архаическую и дискредитированную систему верований. В своем «Трактате о терпимости» Дени Дидро утверждал, что английский деизм пошел на компромисс, позволив религии существовать, тогда как она должна полностью отвергаться.
Критика христианского богословия со стороны
мыслителей Просвещения: Конкретные вопросы
Обрисовав в общих чертах ту угрозу, которую представляло для христианской мысли Просвещение, настало время исследовать ее влияние на конкретные доктринальные вопросы. Рациональная религия Просвещения вступила в противоречие с шестью главными пунктами традиционного христианского богословия.
1. Возможность чудес
Традиционная христианская апологетика, касающаяся личности и значения Иисуса Христа, основана на «свидетельствах о чудесах», содержащихся в Новом Завете, кульминацией которых является воскресение. Упор на механической упорядоченности вселенной, возможно, наиболее значительное интеллектуальное наследие Исаака Ньютона, породил сомнения в новозаветных рассказах о чудесах. Многие считали, что произведение Дэвида Юма «Очерк о чудесах» (1748 г.) доказывает очевидную невозможность чудес. Юм подчеркивал, что отсутствуют современные аналогии новозаветных чудес, таких как воскресение, и читателю остается лишь полностью полагаться на человеческое свидетельство об этих чудесах. Для Юма представлялось аксиомой, что никакой человеческий рассказ не может служить доказательством реальности чуда в отсутствие современных аналогий. Реймарус и Г. Э. Лессинг считали, что человеческого свидетельства о прошлых событиях (например о воскресении) недостаточно для подтверждения их достоверности, если они противоречат нашему опыту, как бы хорошо ни было документировано это событие.
Аналогичным образом, Дидро заявлял, что, даже если все население Парижа будет убеждать его в том, что мертвый человек воскрес, он не поверит ни слову. Этот растущий скептицизм в отношении «свидетельств о чудесах» в Новом Завете заставил традиционное христианство отстаивать доктрину о Божественности Христа на основаниях, не связанных с чудесами — это единственное, что в то время оно могло сделать. Следует, конечно, отметить, что и другие религии, претендующие на чудеса, подвергались такой же скептической критике: христианству было уделено особое внимание лишь из-за того, что оно оказалось преобладающей религией той культурной среды, в которой развивалось движение Просвещения.
2. Понятие откровения
Концепция откровения имеет центральное значение для всего христианского богословия. В то время как многие христианские богословы (такие как Фома Аквинский и Жан Кальвин) признавали возможность естественного познания Бога, они настаивали на том, что такое познание должно быть дополнено сверхъестественным божественным откровением, таким, о каком свидетельствует Священное Писание. Эпоха Просвещения стала свидетелем развития критического отношения к самой идее о сверхъестественном откровении Частично, это новое отношение было вызвано недооценкой истории в ту эпоху.
С точки зрения Лессинга, существует «огромная отвратительная пропасть» между историей и разумом. Откровение имело место в истории — однако какую ценность имеют случайные истины истории в сравнении с необходимыми истинами разума? Французские «философы» особенно утверждали, что история может, в лучшем случае, подтвердить истины разума, однако, она не в состоянии самостоятельно утверждать эти истины. Истины о Боге считались вневременными и доступными исследованию человеческим разумом, тем не менее, они не могут быть открыты в «событиях», таких как история Иисуса Назарейского.
3. Доктрина о первородном грехе
Мысль о том, что человеческая природа в каком-то смысле запятнана или испорчена, выраженная в доктрине о первородном грехе, встретила яростное сопротивление со стороны мыслителей Просвещения. Вольтер и Жан-Жак Руссо критиковали эту доктрину как порождающую пессимизм в отношении человеческих способностей, препятствуя, таким образом, социально-политическому развитию человечества и поощряя настроения в духе «laissez-fairre». Мыслители немецкого просвещения критиковали доктрину на том основании, что своими историческими корнями она уходит в богословскую мысль Августина Гиппонского, то есть относится к четвертому или пятому векам, что, с их точки зрения, лишает ее непреходящей значимости.
Отрицание первородного греха имело большое значение, поскольку христианская доктрина искупления основывается на предположении, что человечество нуждается в освобождении от уз первородного греха. С точки зрения мыслителей Просвещения, именно идея первородного греха представляется тем гнетом, от которого нужно освободить человечество. Это интеллектуальное освобождение достигается критикой этой доктрины.
4. Проблема зла
Эпоха Просвещения стала свидетелем фундаментальных перемен в отношении к существованию зла в мире. С точки зрения средневековья, существование зла не представляет угрозу логической понятности христианства. Противоречие, заключавшееся в одновременном существовании как Божественного всемогущего благоволения, так и зла, не считалось препятствием вере, а лишь научной богословской проблемой. В эпоху Просвещения ситуация радикально изменилась: существование зла превратилось в угрозу достоверности и понятности самой христианской веры. Роман Вольтера «Кандид» представляет одну из многочисленных работ, вскрывающих трудности, которые вызывает для христианского мировоззрения существование природного зла (такого, как знаменитое лиссабонское землетрясение). Термин «теодицея», изобретенный Лейбницем, отражает растущее признание того, что существование зла приобретает новое значение в критике религии со стороны мыслителей Просвещения.
5. Статус и толкование Писания
В христианских кругах, как протестантских, так и римско-католических, Библия повсеместно считается богодухновенным источником доктрины и морали, который следует отличать от других типов литературы. Эпоха Просвещения стала свидетелем возникновения сомнений в этой исходной посылке, и развития критического подхода к Священному Писанию. Развивая идеи, уже высказанные представителями деизма, богословы немецкого Просвещения выработали тезис о том, что Библия представляет собой произведение многих авторов, временами проявляющих внутренние противоречия, и что ее можно исследовать с помощью тех же методов текстуального анализа и интерпретации, как и любое другое литературное произведение. Эти идеи можно увидеть в развитой форме в трудах Дж. А. Эрнести (1761 г.) и И. И. Землера (1771 г.). Следствием этих тенденций стало дальнейшее ослабление концепции «сверхъестественного откровения», и возникновение сомнений в непреходящем значении этих основополагающих документов для христианской веры.
6. Личность и значение Иисуса Христа
Последняя область, в которой эпоха Просвещения бросила вызов христианским верованиям, касается личности Иисуса Назарейского. Здесь можно выделить два особенно важных направления: истоки «поисков исторического Иисуса» и возникновение «нравственной теории искупления».
Как деизм, так и немецкое Просвещение разработали тезис о том, что существуют серьезные расхождения между реальным историческим Иисусом и новозаветной интерпретацией Его значения. В основе новозаветного портрета сверхъестественного Искупителя человечества лежит простая человеческая фигура, прославленный учитель здравого смысла. Хотя сверхъестественный искупитель неприемлем для рационализма Просвещения, это не относится к фигуре просвещенного нравственного учителя.
Эта мысль, особенно энергично разработанная Реймарусом, позволяет предположить, что возможно выйти за рамки новозаветного рассказа об Иисусе и выявить более простого, более человеческого Иисуса, Который стал бы приемлем для нового духа времени. И после этого начались поиски реального и более правдоподобного «исторического Иисуса». Хотя этим поискам суждено было окончиться неудачей, мыслители позднего Просвещения считали, что эти поиски явились ключом к правдоподобию Иисуса в контексте рациональной естественной религии. Нравственный авторитет Иисуса основывается на качестве Его учения и личности, а не на предположении, что Он является воплощенным Богом.
Вторая область, в которой был брошен вызов идеям христианства об Иисусе, касалась значения Его смерти. Христиане понимают смерть Иисуса на кресте с точки зрения воскресения (которое мыслители Просвещения не были готовы воспринимать как историческое событие) как путь, посредством которого Бог смог простить грехи человечества. В эпоху Просвещения эта теория искупления подверглась суровой критике, как включающая в себя произвольные и неприемлемые гипотезы, такие, как доктрина о первородном грехе.
Смерть Иисуса на кресте была перетолкована в свете высшего нравственного примера самопожертвования и преданности, рассчитанного на побуждение подобных чувств и у последователей Иисуса. В то время как христианство считает, что смерть и воскресение Иисуса имеют большее внутреннее значение, чем Его религиозное учение, Просвещение обходило стороной Его смерть и отрицало Его воскресение, подчеркивая вместо этого качество Его нравственного учения.
БОГОСЛОВСКИЕ ДВИЖЕНИЯ ПОСЛЕ ЭПОХИ ПРОСВЕЩЕНИЯ
Из всего сказанного выше становится понятным, что Просвещение оказало большое воздействие на христианское богословие, поставив ряд вопросов относительно его источников, методов и доктрин. Однако, несмотря на продолжающееся влияние на весь современный период, обычно считается, что Просвещение достигло зенита своего влияния приблизительно в период Французской революции. С тех пор, некоторые события увели в сторону христианское богословие от проблем этого движения, хотя в некоторых вопросах все еще можно усмотреть его влияние. Ниже мы рассмотрим основные направления в христианском богословии после эпохи Просвещения.
В ходе рассмотрения этих движений следует признать большой вклад нескольких крупных богословов. В частности, должно отметить следующих: Фридрих Даниэль Эрнст Шлейермахер (романтизм); Карл Барт (нео-ортодоксия); Пауль Тиллих (либеральный протестантизм). Современный период включает плеяду звезд, и мы предлагаем не выделять каких-либо авторов для отдельного рассмотрения.
Романтизм
В последнем десятилетии XVIII века стало все больше проявляться недоверие к сухости рационализма. Разум, который когда-то считался освободителем, все больше стал рассматриваться как духовный поработитель. Эти чувства выражались не столько на университетских философских факультетах, сколько в литературных и художественных кругах, особенно в прусской столице Берлине, где особым влиянием стали пользоваться братья Фридрих и Август Вильгельм Шлегель.
«Романтизм» чрезвычайно сложно определить. Это движение, вероятно, лучше всего рассматривать как реакцию на определенные главные темы Просвещения, в частности на утверждение, что реальность можно познать с помощью разума. Это сведение реальности к ряду рационализированных упрощений казалось романтикам преступным и грубым заблуждением. Там, где Просвещение обращалось к человеческому разуму, романтизм обращался к человеческому воображению, которое в состоянии признавать глубокий смысл таинственности, возникающей из понимания неспособности человеческого разума постичь даже конечный мир, не говоря уже о бесконечности. Эта черта хорошо выражена английским поэтом Вильямом Вордсвортом, который говорил о человеческом воображении в свете выхода за пределы человеческого разума, чтобы ощутить бесконечное через конечное. Он писал, что воображение:
Всего лишь имя абсолютной власти,
Прозренья ясность и мысли широта,
Божественного Разума явленье.
Таким образом, романтизму были одинаково неприемлемы как традиционные христианские доктрины, так и рационалистические нравственные банальности Просвещения: и те, и другие не отдавали должное сложности мира, стремясь свести «тайну вселенной» — используя фразу, встречающуюся в произведениях Августа Вильгельма Шлегеля — к аккуратным формулам.
В подобных чувствах можно рассмотреть заметное ограничение способностей разума. Разум угрожает ограничить человеческое сознание лишь тем, что рационально выводимо; воображение способно освободить человеческий дух от этих добровольных уз и позволить ему открыть новые глубины реальности — расплывчатое и дразнящее «нечто», которое можно выделить из мира повседневной реальности. Бесконечное каким-то образом присутствует в конечном, и может быть познано посредством чувств и воображения. По словам Джона Китса: «Я не в чем не уверен, кроме святости сердечных чувств и истины воображения».
Реакция на сухость разума была, таким образом, дополнена акцентом на эпистемологическом значении человеческих чувств и эмоций. Под влиянием Новалиса (Фридриха фон Гарденберга), немецкий романтизм выработал две аксиомы касающиеся «das Gefuhl». Этот немецкий термин лучше всего перевести словом «чувство», хотя оно и не передает весь спектр значений, связанных с оригиналом. По этой причине оно часто оставляется непереведенным; однако читатели, которым не нравится употребление иноязычных терминов, могут заменить его словом «чувство». Во-первых, «чувство» относится к индивидуальному субъективному мыслителю, который осознает свою субъективность и внутреннюю индивидуальность. Рационализм мог обращаться к индивидуальному разуму; романтизм сохранил этот акцент на индивидуальном, однако заменил разум воображением и личным чувством. Просвещение обращало свой взор внутрь к человеческому разуму; романтизм обращался внутрь к человеческим чувствам, видя в них «путь ко всем тайнам» (Новалис).
Во-вторых, «чувство» ориентировано на бесконечное и вечное, и является ключом к этим высшим сферам. Именно по этой причине Новалис заявляет, что Просвещение объявило воображение и чувство «еретичными» потому, что они открывали доступ к «магическому идеализму» бесконечного; своим упорным обращением исключительно к разуму Просвещение стремилось сухостью философии подавить знание об этих высших мирах. Человеческая субъективность и внутренний мир считались теперь зеркалом бесконечного. Новый акцент стал делаться на музыке как «откровении более высокого порядка чем мораль или философия» (Беттина фон Арним).
Возникновение романтизма оказало значительное воздействие на христианство в Европе. Те стороны христианства (особенно католичества), которые рационализм находил неприемлемыми, захватили воображение романтиков. Рационализм стал считаться эмпирически и эмоционально ущербным, неспособным удовлетворить человеческие нужды, которые традиционно удовлетворялись христианской верой. По словам Ф. Р. де Шатобриана, «существует необходимость в вере, жажда религиозного утешения, возникшая из столь долгого отсутствия этого утешения». Примеры аналогичных чувств можно привести и из немецких работ последних лет XVIII века.
То, что рационализму не удалось подорвать религию, ясно из событий, произошедших в Англии, Германии и Северной Америке. Сила немецкого пиетизма и английского евангелизма в XVIII веке является свидетельством того, что рационализму не удалось предложить убедительную альтернативу преобладающим человеческим чувствам личной нужды и смысла. Философия стала считаться бесплодной, академической дисциплиной в худшем смысле этого слова, поскольку она была оторвана как от внешних реальностей жизни, так и от внутренней жизни человеческого сознания.
Именно на этом фоне растущего разочарования в рационализме и растущего признания человеческого «чувства» следует рассматривать роль Фридриха Даниэля Эрнста Шлейермахера (1768-1834 гг). Шлейермахер извлек пользу из этого интереса к чувству. Он утверждал, что религия в целом, и христианство в частности является делом чувства или «самосознания». Его крупная работа по систематическому богословию «Христианская вера» (1821; пересмотренное издание 1834 г.) представляет собой попытку показать, как христианское богословие связано с чувством «абсолютной зависимости». Структура «Христианской веры» очень сложна. В центре ее находится диалектическая связь между грехом и благодатью. Книга разделена на три части. В первой рассматривается сознание Бога, сосредоточенное на таких вопросах как творение. Вторая часть рассматривает сознание греха и связанные с этим вопросы, такие как осознание возможности искупления. Заключительная часть касается сознания благодати и рассматривает такие вопросы как личность и труды Христа. Таким образом Ф. Д. Э. Шлейермахер приходит к утверждению, что «все связано с искуплением, достигнутым Иисусом Назарейским».
Вклад Шлейермахера в развитие христианского богословия является значительным и будет глубже рассмотрен в соответствующих местах настоящей книги. Обратим теперь наше внимание на движение, которое, хотя и нельзя назвать строго богословским — его скорее даже можно назвать антибогословским, — оказало большое воздействие на современное западное богословие. Этим движением является марксизм.
Марксизм
Марксизм, вероятно, одно из наиболее значительных мировоззрений, возникших в современный период. Он оказал большое воздействие на христианское богословие в течение прошлого века, и, вероятно, останется важным партнером для диалога в предстоящие годы. Под марксизмом следует понимать комплекс идей, связанных с немецким автором Карлом Марксом (1818-1883 гг.) До недавнего времени, однако, этот термин обозначал также государственную идеологию восточноевропейских и некоторых других стран, которые считали христианство и другие религии реакционными и применяли насильственные меры по их
искоренению.
Фундаментальное значение в марксизме имеет понятие материализма. Это не какая-нибудь метафизическая или философская доктрина, которая утверждает, что мир состоит лишь из материи. Это утверждение того что понимание человека должно начинаться с материального производства. То, как люди реагируют на свои материальные нужды, определяет все остальное. Идеи, в том числе и религиозные идеи, представляют собой реакцию на материальную реальность. Они — надстройка на социально-экономическом базисе. Иными словами, идеи и система верований — это реакция на конкретный набор социально-экономических условий. Если эти условия радикально изменить (например, при помощи революции), то система верований, которую они породили и поддерживали, исчезнут вместе с ними.
Из этой первой мысли естественным образом вытекает вторая: отчуждение человека. Это отчуждение привносится в материальный процесс определенными факторами, из которых два наиболее значительных — разделение труда и существование частной собственности. Первый вызывает отчуждение работников от результата своего труда, в то время как второй приводит к возникновению ситуации, при которой интересы отдельного человека больше не совпадают с интересами общества. Поскольку средства производства принадлежат меньшинству населения, то из этого следует, что общества разделяются по классовому признаку; при этом политическая и экономическая власть находится в руках правящего класса.
Если этот анализ — правилен, как полагал Маркс, то из этого естественным образом вытекает следующее. Капитализм — только что описанный экономический порядок — из-за растущей напряженности производительных сил по природе своей нестабилен. В результате этих внутренних противоречий капитализм неизбежно должен пасть. Согласно некоторым течениям марксизма, это падение должно произойти без посторонней помощи. Другие представляют его результатом социальной революции, возглавляемой рабочим классом. Заключительные слова «Коммунистического манифеста» (1848 г) наводят на мысль о последнем: «Рабочим нечего терять кроме своих цепей, а завоевать они могут весь мир. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Какова же связь между этими идеями и христианским богословием? в своих политических и экономических рукописях от 1844 г. Карл Маркс разработал идею о том, что религия в целом (он не проводит разграничения между различными религиями) — прямое следствие социально-экономических условий. «Религиозный мир — лишь отражение реального мира». Здесь присутствует очевидная и важная связь с фейербаховской критикой религии, которую мы рассмотрим позднее. Так, Маркс утверждает, что «религия — это лишь воображаемое солнце, которое представляется человеку вращающимся вокруг него до тех пор, пока он не осознает, что он сам — центр своего обращения.» Иными словами, Бог — лишь проекция человеческих интересов. Люди «ищут сверхчеловеческое существо, бытующее в фантастической реальности небес, однако, не находят там ничего кроме своего отражения».
Но почему же тогда вообще существует религия? Если Маркс прав, то почему люди продолжают верить в такую грубую иллюзию? Ответ Маркса сосредотачивается на понятии об отчуждении. «Люди создают религию; не религия создает людей. Религия представляет собой самосознание и самоуважение людей, которые либо еще не нашли себя, либо вновь себя потеряли». Религия — продукт социально-экономического отчуждения. Она возникает из этого отчуждения и в определенный момент начинает усиливать это отчуждение посредством духовного отравления, делающего массы неспособными осознать свое положение и изменить его. Религия — удобство, помогающее людям терпеть свое экономическое отчуждение. Если бы такого отчуждения не было, то не было бы нужды и в религии.
Материализм утверждает, что события материального мира влекут за собой перемены в интеллектуальном мире. Религия, таким образом, -результат определенного набора социально-экономических условий. Если изменить эти условия, чтобы исчезло экономическое отчуждение, и религия перестанет существовать. Она перестанет выполнять какую-либо полезную функцию. Несправедливые социальные условия порождают религию, которая, в свою очередь, поддерживает эти условия. «Таким образом, борьба против религии — это косвенно борьба против того мира, духовным ароматом которого она является.»
Маркс утверждает, что религия будет существовать лишь до тех пор, пока она удовлетворяет жизненные потребности отчужденных людей. «Религиозное отражение реального мира может… лишь тогда исчезнуть, когда практические условия повседневной жизни предложат человеку лишь совершенно понятные и разумные отношения с другими людьми и природой.» Иными словами, чтобы избавиться от религии, необходимо встряхнуть реальный мир. Маркс утверждает, что когда коммунизм принесет с собой не отчуждающую экономическую и социальную среду, нужды, которые породили религию исчезнут. А с исчезновением этих социальных нужд, прекратится и духовный голод.
В реальности марксизм практически не пользовался влиянием вплоть до периода первой мировой войны. Это можно отчасти объяснить некоторыми разногласиями в движении, а также отсутствием реальных возможностей политической экспансии. Особенный интерес представляют внутренние проблемы. Предположение о том, что рабочий класс мог сам освободиться от угнетения и произвести политическую революцию вскоре оказались иллюзорными. Становилось все более ясным, что сами марксисты происходят не из рядов политически сознательного рабочего класса, а (как и сам Маркс) принадлежат к среднему классу. Осознавая эту проблему, Ленин разработал идею об «авангарде партии». Рабочие настолько политически наивны, что нуждаются в руководстве со стороны профессиональных революционеров, которые могут составить общую картину и осуществить практическое руководство, необходимые для проведения и поддержания мировой революции. Русская революция дала марксизму необходимый прорыв. Однако, хотя в Советском Союзе марксизм утвердился в несколько видоизмененной форме (марксизм-ленинизм), в других местах его постигла неудача. Успехи в Восточной Европе после второй мировой войны можно объяснить, в основном, военной силой и политической дестабилизацией. Его успехи в Африке можно объяснить, в основном, привлекательностью тщательно продуманной Лениным концепции «империализма», которая позволяла отчужденным элементам в некоторых африканских и азиатских странах объяснять свою отсталость безжалостной систематической эксплуатацией со стороны западного капитализма, а не какими-либо внутренними недостатками.
Экономические неудачи и политический застой, возникшие в 1970-1980-е гг., когда такие страны стали экспериментировать с марксизмом, вскоре привели к разочарованности в новой философии. В Европе марксизм оказался замкнутым в спираль упадка. Его основные поборники все больше превращались в абстрактных теоретиков, оторванных от рабочих корней и не имеющих практически никакого политического опыта. Идея о социалистической революции постепенно потеряла свою привлекательность и правдоподобие. В Соединенных Штатах Америки и Канаде марксизм с самого начала не пользовался особой социальной привлекательностью, хотя его влияние на академический мир было более заметным. Советское вторжение в Чехословакию в 1968 г. привело к охлаждению энтузиазма в западных интеллектуальных кругах.
Однако, в значительно измененном виде идеи Маркса проникли в современное христианское богословие. Латиноамериканское богословие освобождения заимствовало многие марксистские взгляды, даже если само движение и нельзя назвать «марксистским». Мы рассмотрим богословие освобождения несколько подробнее ниже.
Либеральный протестантизм
Либеральный протестантизм — несомненно одно из наиболее важных направлений, возникших в современной христианской мысли. Его происхождение сложно определить, однако, в общем можно считать что он возник в ответ на богословские взгляды, изложенные Ф. Д. э. Шлейермахером, в частности в связи с его упором на человеческом «чувстве» и необходимости связи христианской веры с положением человека. Классический либеральный протестантизм возник в Германии в середине XIX века, в обстановке растущего осознания того, что христианская вера и богословие нуждаются в переосмыслении в свете современных знаний. Положительное восприятие в Великобритании теории естественного отбора Чарльза Дарвина (известная также как «дарвинская теория эволюции») создало климат, в котором некоторые элементы традиционного христианского богословия (такие как доктрина о семи днях творения) казались все менее правдоподобными. С самого своего зарождения, христианский либерализм посвятил себя согласованию христианской веры с современными знаниями.
Либерализм требовал значительной степени гибкости от традиционного христианского богословия. Его ведущие авторы утверждали, что для того, чтобы христианство оставалось серьезной интеллектуальной силой в современном мире, необходима перестройка верований. По этой причине они требовали для себя определенной степени свободы по отношению к доктринальному наследию христианства с одной стороны, и традиционным методом толкования Библии — с другой. В тех случаях, когда традиционное толкование Священного Писания или традиционные верования казались противоречащими человеческим знаниям, необходимо было их отбросить или перетолковать, чтобы привести их в соответствие с тем, что уже известно о мире.
Эта смена ориентиров достаточно серьезно отразилась на богословии. Некоторые постулаты христианства стали считаться противоречащими современной культуре. С ними поступали двояко:
1. Их отбрасывали как основанные на устаревших или ошибочных посылках. Сюда можно отнести доктрину о первородном грехе, которая была объявлена неправильным толкованием Нового Завета в свете работ блаженного Августина, чье суждение по этим вопросам, по мнению либералов, было затуманено его слишком большим участием в фаталистической секте (манихейцев).
2. Их переосмысливали в манере, более соответствующей духу времени. Сюда можно отнести систему доктрин о личности Иисуса Христа, включая доктрину о Его Божественности (которую заменили утверждением, что Иисус был примером качеств, которые человечество в целом должно стремиться достичь).
Наряду с этим процессом переосмысления доктрин (которое продолжилось в движении «История догмы») можно рассмотреть еще одно стремление обосновать христианскую веру в мире человека — прежде всего, в человеческом опыте и современной культуре. Чувствуя потенциальные трудности в обосновании христианской веры только обращением к Священному Писанию и личности Иисуса Христа, либерализм стремился найти основу веры в человеческом обществе и истолковать ее так, чтобы это не противоречило современному мировоззрению.
Либерализм вдохновлялся видением человечества, восходящего к новым вершинам прогресса и процветания. Доктрина эволюции вдохнула новую жизнь в эту веру, питаемую убедительными доказательствами культурной стабильности, наступившей в Западной Европе в конце XIX века. Религия все больше воспринималась как связанная с духовными нуждами современного человечества и осуществляющая нравственное руководство обществом. Сильный этический оттенок либерального протестантизма особенно очевиден в произведениях Альбрехта Беньямина Ричля.
Для Ричля идея о «Царстве Божьем» имеет основополагающее значение. Ричль мыслил его как статичную область нравственных ценностей, которые должны лечь в основу развития немецкого общества в каждый момент его истории. Считалось, что история является движением к совершенству под божественным руководством. Цивилизация рассматривалась как часть этого процесса эволюции. В ходе человеческой истории появляется ряд личностей, признаваемых носителями особых божественных взглядов. В роли одной из таких личностей выступал Иисус Христос. Следуя Его примеру и разделяя Его внутреннюю жизнь, могут развиваться и другие люди. Движение проявляло громадный, неограниченный оптимизм в вопросе о человеческих способностях и возможностях. Утверждали, что религия и культура являются практически идентичными. Позднейшие критики этого движения, считающие, что оно находится в слишком большой зависимости от принятых культурных норм, прозвали его «культурным протестантизмом» (Kulturprotestantismus).
Многие критики — такие, как Карл Барт в Европе и Рейнхольд Нибур в Северной Америке — считали, что либеральный протестантизм основан на безнадежно оптимистическом взгляде на человеческую природу. Они считали, что этот оптимизм был разрушен событиями первой мировой войны, и что с этих пор доверие культуры к либерализму подорвано. Такое суждение оказалось значительным заблуждением. В лучшем случае, либерализм можно считать движением, посвятившим себя переформулировке христианской веры в приемлемых для современной культуры формах. Либерализм продолжает считать себя посредником между двумя неприемлемыми альтернативами: простой переформулировкой традиционной христианской веры (называемой либеральными критиками «традиционализмом» или «фундаментализмом») и полным отрицанием христианства. Либеральные авторы страстно ищут средний путь между этими двумя альтернативами.
Вероятно, наиболее разработанное изложение либерального протестантизма содержится в произведениях Пауля Тиллиха (1886-1965 гг.), который достиг славы к концу своей жизни, в конце 1950-х и начале 1960-х годов в Соединенных Штатах, и который считается самым значительным американским богословом со времен Джонатана Эдвардса. Взгляды Тиллиха можно свести к термину «корреляция». Под «методом корреляции» Тиллих понимает задачу современного богословия по установлению диалога между человеческой культурой и христианским богословием. Тиллих с тревогой реагировал на богословские взгляды, изложенные Карлом Бартом, видя в них ошибочную попытку вбить клин между богословием и культурой. С точки зрения Тиллиха, экзистенциальные вопросы — или «окончательные вопросы» — как он часто их называл — поднимаются и раскрываются в человеческой культуре. Современная философия, литература и изобразительное искусство обращаются к вопросам, которые волнуют людей. Затем богословие формулирует ответы на эти вопросы и, таким образом, соотносит Евангелие с современной культурой. Евангелие должно обращаться к культуре, однако это возможно лишь в том случае, если вопросы, поднятые культурой, услышаны. С точки зрения Дэвида Трейси из Чикагского университета между Евангелием и культурой должен существовать диалог; этот диалог подразумевает взаимное исправление и обогащение. Таким образом, существует близкая связь между богословием и апологетикой, заключающаяся в том, что задача богословия понимается как истолкование ответа христианства на человеческие запросы, выявленные с помощью анализа культуры.
Термин «либерал», таким образом, вероятно, лучше всего понимать как относящийся к «богослову в традиции Шлейермахера и Тиллиха, озабоченному переделкой веры в соответствии с современной культурой»; в таком понимании он может служить определением для многих видных современных авторов. Следует, однако, отметить, что термин «либерал» многие считают неточным и запутанным. Британский богослов Джон Маккварри отмечает это с характерной ясностью:
«Что подразумевается под «либеральным» богословием? Если имеется в виду, что названный таким образом богослов проявляет открытость к другим точкам зрения, то такие богословы присутствуют во всех богословских школах. Однако, если «либеральность» становится партийным ярлыком, то она часто оборачивается своей полной противоположностью».
Фактически, одним из наиболее любопытных парадоксов современного христианского богословия представляется то, что некоторые из самых догматичных его представителей претендуют на звание либералов! Либерализм, в традиционном и почетном значении этого слова, несет в себе неотъемлемое уважение и открытое отношение к взглядам других; как таковой, он должен стать основополагающим элементом каждой ветви христианского богословия (включая неоортодоксию и евангелизм, которые будут рассмотрены ниже). Однако, в настоящее время этот термин приобрел другое значение, неся в себе оттенки подозрительности, враждебности и нетерпимости к формулировкам и доктринам традиционного христианства. Это можно совершенно четко увидеть в популярном использовании этого термина, часто включающем такие идеи, как отрицание воскресения и уникальности Христа.
Либерализм подвергается критике по нескольким направлениям, из которых типичными можно назвать следующие.
1. Слишком большое внимание к понятию о всеобщем человеческом религиозном опыте. Это достаточно туманное и неопределенное понятие, которое невозможно исследовать и ясно оценить. Существуют все основания предполагать, что «опыт» зависит от интерпретации в значительно большей степени, чем это допускает либерализм.
2. С точки зрения критиков, либерализм отводит слишком большую роль мимолетным культурным тенденциям, что приводит к тому, что он часто некритически руководствуется мирскими увлечениями.
3. Высказываются предположения, что либерализм, стремясь к приемлемости для современной культуры, слишком охотно готов расстаться с основополагающими христианскими доктринами.
Либерализм, вероятно достиг своего апогея в Северной Америке в конце 1970-х — начале 1980-х годов. Хотя он сохраняет заметное присутствие во многих семинариях и центрах религиозной мысли, в настоящее время широко распространено мнение, что влияние этого движения в современном богословии и церковной жизни в целом идет на Убыль. Слабые стороны либерализма уже выявлены критиками из постлиберальной школы, которая будет вскоре рассмотрена. Большую часть этой критики можно адресовать и движению, известному как модернизм», к которому мы сейчас обращаемся.
Модернизм
Термин «модернизм» впервые стал употребляться по отношению к римско-католической богословской школе, существовавшей в конце XIX века, которая критически и скептически относилась к традиционным христианским доктринам, особенно связанным с христологией и сотериологией. Движение положительно относилось к радикальной библейской критике и делало акцент на нравственных, а не богословских аспектах веры. Во многом модернизм можно рассматривать как попытку римско-католических авторов прийти к согласию с мировоззрением эпохи Просвещения, которое до этого их церковь в основном игнорировала.
«Модернизм», однако, является свободным термином, и не следует считать, что он подразумевает существование конкретной научной школы, использующей определенные методы или ведущей свое начало от общих учителей. Не вызывает сомнений тот факт, что большинство модернистских авторов стремились соединить христианскую мысль с духом Просвещения, особенно с новым пониманием истории и естествознания, которое в то время набирало силу. Точно так же, многие модернисты находились под влиянием таких авторов, как Морис Блондель (1861-1949 гг.), который утверждал, что сверхъестественное — неотъемлемая часть человеческого существования, или Анри Бергсона (1859-1941 гг.), который подчеркивал приоритет интуиции над разумом. Не существует достаточного сходства между французскими, английскими и американскими модернистами, или между римско-католическим и протестантским модернизмом, чтобы понимать этот термин как обозначение конкретной, хорошо определенной школы.
Среди римско-католических модернистских авторов особое внимание следует уделить Альфреду Луази (1857-1940 гг.) и Джорджу Тиррелу (1861-1909 гг.). В 1890-е годы Луази утвердился как критик традиционных взглядов на библейский рассказ о творении, считающий, что в Писании можно проследить реальное развитие доктрины. Наиболее значительная его публикация, «L’evangile et I’eglise» («Евангелие и Церковь»), появилась в 1902 г. Эта важная работа была прямым ответом на взгляды Адольфа фон Гарнака на истоки и природу христианства, изложенные двумя годами ранее в книге «Что такое христианство». Луази отверг предположения Гарнака о том, что существует радикальный разрыв между Иисусом и Церковью. Однако он проявлял значительное снисхождение либерально-протестантскому рассказу Гарнака о происхождении христианства, включая признание роли и законности критики Библии в толковании Евангелий. В результате выражения подобных идей, в 1903 г. римско-католическая церковь внесла эту книгу в список запрещенных.
Британский иезуитский автор Джордж Тиррел последовал за Луази в его радикальной критике традиционной католической догмы. Как и Луази он в своей работе «Христианство на распутье» (1909 г.) критиковал рассказ Гарнака о происхождении христианства, отвергая историческую реконструкцию Иисуса, сделанную Гарнаком, как «отражение либерально-протестантского лица на дне глубокого колодца». Он также защищает книгу Луази, утверждая, что «враждебность официальной римско-католической церкви к этой книге и ее автору создает впечатление что это защита либерального протестантизма против римско-католических позиций, и что «модернизм» является лишь протестантизирующим и рационализирующим движением».
Частично, такое восприятие могло быть вызвано растущим влиянием модернистских взглядов в протестантских вероисповеданиях основного течения. В Англии в 1898 г. был основан Союз церковных деятелей, целью которого было содействие либеральной религиозной мысли; в 1928 г. его название было изменено на Союз современных деятелей Церкви. Среди тех, кто был особенно связан с этой группой, следует назвать Гастингса Рашдола (1858-1924 гг.) чья работа «Идея искупления в христианском богословии» (1919), иллюстрирует общее направление английского модернизма. Основываясь, несколько некритически, на ранних работах таких либеральных мыслителей как Ричль, Рашдол утверждал, что теория искупления, связанная со средневековым автором Пьером Абеляром, представляется более приемлемой для современных форм мысли, чем традиционные теории, обращавшиеся к понятию о заместительной жертве. Эта моралистическая и экземпляристская теория искупления, толковавшая смерть Христа почти исключительно как демонстрацию любви Божьей, оказала значительное воздействие на английскую и особенно американскую мысль 1920-30-х годов. Тем не менее, события первой мировой войны и последующее зарождение фашизма к Европе в 1930-е годы, подорвало доверие к модернизму. Лишь в 1960-е годы обновленный модернизм или радикализм стал отличительной чертой английского христианства.
Зарождение модернизма в Соединенных Штатах проходило аналогично. Рост либерального протестантизма в конце XIX и начале XX вв. широко воспринимался как прямой вызов более консервативной евангелической позиции. В работе Ньюмена Смита «Уходящий протестантизм и приходящий католицизм» (1908 г.) отмечалось, что римско-католический модернизм может многому научить американский протестантизм, по крайней мере в своей критике догмы и своем историческом понимании развития доктрины. Ситуация еще больше поляризовалась, когда в ответ на модернистские взгляды возник фундаментализм.
С первой мировой войной в американском протестантизме начался период самокритики, еще более усилившийся из-за радикального социального реализма таких авторов, как Г. Р. Нибур. К середине 1930-х годов модернизм сбился с пути. В широко известной статье, опубликованной в «The Christian Century» 4 декабря 1935 г., Гарри Эмерсон Фосдик провозгласил необходимость «выйти за рамки модернизма». В своей работе «Реалистическое богословие» (1934 г.) Уолтер Маршал Хортон писал о поражении либеральных сил в Америке. Однако, в послевоенную эпоху это движение получило новый импульс и достигло своего апогея в период вьетнамской войны.
Сейчас мы должны вновь вернуться к началу XX века, чтобы рассмотреть более раннюю реакцию на либерализм, которая связана, в первую очередь, с именем Карла Барта — неоортодоксия.
Неоортодоксия
Первая мировая война стала свидетелем разочарования, хотя и не полного отрицания, в либеральном богословии, которое связывалось с Шлейермахером и его последователями. Ряд авторов утверждал, что Шлейермахер свел христианство к не более чем религиозному опыту, сместив, таким образом, акцент с Бога на человека. Утверждали, что война подорвала доверие к такому подходу. Казалось, что либеральное богословие рассматривает лишь человеческие ценности — а как можно принимать их всерьез, если они приводят к таким глобальным конфликтам? Подчеркивая «отличие» Бога, такие авторы, как Карл Барт (1886-1968 гг.) верили, что они смогут избежать обреченного, сосредоточенного на человеке богословия либерализма.
Эти идеи получили систематическое изложение в произведении Барта «Церковная догматика» (1936-1969 гг.), вероятно наиболее значительном достижении XX века. Барт не успел закончить эту работу, и поэтому рассмотрение доктрины искупления не представлено в ней в полной мере. Основной темой, проходящей красной нитью через «Церковную догматику», является необходимость серьезного отношения к самооткровению Божьему во Иисусе Христе через Священное Писание. Хотя может показаться, что это немногим более, чем простое повторение взглядов Кальвина и Лютера, Барт привнес в свою работу значительный элемент творчества, который утвердил его как крупного самобытного мыслителя.
Работа разделена на пять томов, каждый из которых подразделяется далее. Том первый рассматривает Слово Божье — для Барта это источник и точка отсчета как христианской веры, так и христианского богословия. Том второй рассматривает доктрину Бога, а том третий доктрину творения. Том четвертый рассматривает доктрину примирения, а незавершенный пятый том касается доктрины искупления.
Наряду с термином «бартианство» (который вполне оправдан, однако несет в себе мало информации), еще два термина используются для обозначения подхода, связанного с Бартом. Термин «диалектическое богословие» происходит от идеи о «диалектической связи между временем и вечностью» или «диалектической связи между Богом и человечеством», особенно ясно выраженной в комментарии на Послание к Римлянам, написанном Бартом в 1919г. Этот термин привлекает внимание к характерному акценту Барта на том, что между Богом и человечеством существует противоречие или диалектическая связь. Второй термин, «неоортодоксия», привлекает внимание к сходству между Бартом и произведениями периода реформатской ортодоксии, особенно написанными в XVII веке. Во многом, Карла Барта можно считать вступившим в диалог с несколькими ведущими реформатскими авторами этого периода.
Вероятно, наиболее характерной чертой подхода Барта можно назвать его «богословие Слова Божьего». По мнению Барта, богословие является дисциплиной, стремящейся сохранить соответствие официальных заявлений христианской Церкви ее основанию в Иисусе Христе, каким Он открывается нам в Священном Писании. Богословие нельзя считать ответом на человеческие вопросы или реакцией на мирскую ситуацию; оно — отклик на Слово Божье, требующее отклика по самой своей природе.
В 1930-е годы неоортодоксия достигла значительного влияния в североамериканском богословии, особенно, благодаря работам Рейнхольда Нибура и других, которые критиковали оптимистические предпосылки большей части либерально-протестантской общественной мысли того времени.
Неоортодоксия подвергалась критике по целому ряду вопросов. Наиболее значительными из них представляются следующие.
1. Ее акцент на трансцендентности и «отличии» Бога приводит к взгляду на Бога как на нечто отдаленное и потенциально малозначительное. Возможно, что это приводит к крайнему скептицизму.
2. Системе доказательств положений неоортодоксии свойственна замкнутость ее положения основываются только на божественном откровении, и в то же время их истинность можно проверить лишь обращением к этому же откровению. Иными словами, не существует признанных внешних исходных точек, по которым можно было бы проверить истинность утверждений неоортодоксии. Это привело многих критиков к предположению о том, что это определенная форма фидеизма — то есть системы верований, которая непроницаема для какой-либо критики извне.
3. Неоортодоксия не дает никакого ответа тем, кого привлекают другие религии, которые она игнорирует как искажения. Другие богословские подходы в состоянии объяснить существование таких религий и показать отношения между ними и христианской верой.
Феминизм
Феминизм стал существенной частью современной западной культуры. По своей сути, феминизм — глобальное движение, направленное на эмансипацию женщин. Более старое название этого движения — «женское освобождение» — выражает тот факт, что оно направляет свои усилия на достижение равенства для женщин в современном обществе, особенно посредством устранения препятствий — верований, ценностей, отношений — которые мешают этому процессу. В последнее время это движение становится все более разнородным, частично из-за готовности признавать разнообразие взглядов женщин разных культур и этнических групп. Так, работы темнокожих женщин Северной Америки все больше приобретают название «черного женского богословия».
Феминизм вступил в конфликт с христианством (как и с большинством остальных религий), поскольку его представителям кажется, что религии обращаются с женщинами, как с людьми второго сорта. Это выражается как в той роли, которую религии отводят женщинам, так и в понимании ими образа Бога. Произведения Симон де Бовуар — такие как «Второй пол» (1945 г.) — подробно рассматривают эту идею. Значительная часть внехристианских феминисток, включая Мери Дейли в ее работе «За пределами Бога Отца» (1973 г.) и Дафну Хемпсон в ее книге «Богословие и феминизм» (1990 г.), утверждают, что христианство с его мужскими образами Бога, мужской фигурой Спасителя и длительной историей, когда его лидерами и мыслителями были исключительно мужчины, настроено против женщин и не ведет к искуплению. Женщины, утверждают они, должны покинуть его гнетущую среду. Другие, например, Кэрол Крайст в своей книге «Смех Афродиты» (1987 г.) и Наоми Рут Гольденберг в «Смена богов» (1979 г.) утверждают, что женщины могут найти религиозное освобождение в возрождении древних культов богинь (или изобретении новых), полностью отойдя от традиционного христианства.
И все же, феминистская оценка христианства является далеко не такой однообразно враждебной, как можно было бы представить из чтения этих авторов. Феминистские авторы подчеркивают, что женщины играли важную роль в развитии христианства, начиная с новозаветных времен, и играли видные руководящие роли на всем протяжении христианской истории. Действительно, серьезные феминистские авторы показали необходимость переосмыслить христианское прошлое и отдать должное всем благочестивым женщинам, чьи дела, защита и провозглашение своей веры остались незамеченными большей частью христианской Церкви и ее историков (в основном мужчин).
Можно утверждать, что наиболее значительный вклад феминизма в христианскую мысль заключается в вызове, который он бросил традиционным богословским формулировкам. Утверждают, что они часто являются патриархальными (то есть они отражают взгляд о превосходстве мужчин) и сексистскими (то есть настроенными против женщин). В этой связи, особое значение имеют следующие области богословия.
1. Мужской пол Бога. Настойчивое использование в христианской традиции местоимений мужского рода для Бога является мишенью для критики у многих феминистских авторов. Утверждают, что использование местоимений женского рода, по крайней мере, столь же логично, как и использование мужского, а также могло бы сыграть положительную роль в ослаблении упора на мужской ролевой модели Бога. В своей работе «Сексизм и разговор о Боге» (1983 г.) Розмари Редфорд Рютер высказывает мысль, что термин «Бог/иня» (God/ess) — политически правильное определение Бога, хотя языковая громоздкость этого термина вряд ли позволит ему получить широкое признание.
В книге Салли Мак-Фейг «Метафорическое богословие» (1982 г.) высказывается необходимость возрождения идеи о метафоричности таких мужских наименований Бога, как «Отец»: аналогии подчеркивают сходство между Богом и людьми; метафоры утверждают, что кроме этих сходств имеются и существенные различия между Богом и людьми (например, в области рода).
2. Природа греха. Многие феминистские авторы предполагают, что такие проявления греха, как гордость, честолюбие или чрезмерное самоуважение — фундаментально мужские по своей ориентации. Утверждают, что они не соответствуют чувствам женщин, которые переживают грех как отсутствие гордости, честолюбия или самоуважения. Особое значение в этом смысле имеет обращение феминисток к идее о несостязательных взаимоотношениях, избегающей такие понятия, как низкое самоуважение и пассивность, которые были характерными чертами традиционного женского поведения в обществах, где господствуют мужчины. Эта мысль особенно энергично высказывается в работе Джудит Пласков «Пол, грех и благодать» (1980 г.), представляющей собой глубокую критику богословия Нибура с феминистской точки зрения.
3. Личность Христа. Многие феминистские авторы, и в первую очередь Розмари Редфорд Рютер в книге «Сексизм и разговоры о Боге», утверждают, что христология служит основной почвой для проявления сексизма в христианстве. В своей работе «Рассмотрим Иисуса: Волны обновления в христологии» (1990 г.) Элизабет Джонсон исследовала то, как мужское начало Христа подверглось богословским злоупотреблениям, и предложила соответствующие исправления. Здесь можно отметить две области, имеющие особое значение.
Во-первых, мужское начало Христа иногда использовалось в качестве богословского основания для мнения, что только мужчины могут адекватно представлять Бога, или что только мужчины могут служить ролевыми моделями или аналогиями Бога. Во-вторых мужское начало Христа иногда использовалось в качестве основания для сети верований, касающихся человеческих норм. На основании мужского начала Христа утверждалось, что человеческая норма — мужской пол, а женщины -второсортны, или менее идеальные люди. Фома Аквинский, который называет женщин незаконнорожденными мужчинами (очевидно, на основании устаревшей аристотелевской биологии), — пример этой тенденции, которая оказала большое воздействие на вопросы руководства Церковью.
В ответ на эти утверждения, феминистские авторы считают, что мужское начало Христа — условная черта Его личности так же, как и Его еврейская национальность. Это условный элемент Его исторической реальности, а не существенный аспект Его личности. Поэтому нельзя позволить, что бы это служило основанием для господства мужчин над женщинами, точно так же как евреев над не евреями, или плотников над водопроводчиками.
Оценка феминистской критики традиционного богословия будет дана ниже, в соответствующих местах данной книги.
Постмодернизм
Постмодернизм обычно считается неким порождением культуры, без абсолютов, точных определений или оснований, находящим удовольствие в плюрализме и расхождении мнений, и мыслящим категориями радикальной «ситуативности». Постмодернизм -расплывчатое и плохо определенное понятие, которое лучше всего описать как общее интеллектуальное мировоззрение, возникающее из распада модернизма. Хотя многие авторы все еще считают, что модернизм жив и активно действует, такой взгляд начинает встречаться все реже.
Далее следует отметить, что модернизм — расплывчатое понятие. Можно утверждать, что сама идея постмодернизма «предполагает, что наш век достаточно цельный, чтобы говорить о его окончании». (Давид Кольб); однако большая часть западной культуры этому не соответствует. Трагедия Освенцима — ярчайшее осуждение «претензий на новое творение, ненависти к традиции и поклонения своему «я» (Кольб), характерных для модернизма. Именно модернизм, с его настойчивым стремлением порвать с прошлым, породил нацистскую трагедию и сталинские чистки. Произошло общее падение доверия к вере Просвещения в способность разума служить основанием для всеобщего познания мира, включая Бога. Разуму не удается обеспечить нравственность, подходящую для мира, в котором мы живем. И после этого падения доверия к всеобщим и необходимым критериям истины, пышно расцвели релятивизм и плюрализм.
Дать полное определение постмодернизма практически невозможно; тем не менее, можно определить его основные общие черты, которые скорее всего могут встретиться студентам христианского богословия, особенно в североамериканских колледжах и университетах. Это предрасположенность к релятивизму или плюрализму в вопросах об истине. Используя язык, ставший характерным для этого движения, можно сказать, что постмодернизм представляет ситуацию, в которой обозначение заменило обозначаемое в качестве центра ориентации и ценностей.
В свете структурной лингвистики, первоначально разработанной Фердинандом де Соссюром, а впоследствии Романом Якобсоном и другими, признание произвольности лингвистического знака и его взаимозависимости с другими знаками означает конец возможности фиксированных, абсолютных значений. Такие авторы, как Жак Деррида, Мишель Фуко, Жан Бодрийар утверждают, что язык причудлив и капризен и не отражает каких-либо всеобъемлющих, абсолютных законов. Он произволен и неспособен раскрывать смысл. Бодрийяр утверждал, что современное общество запуталось в бесконечной сети искусственных знаковых систем, которые ничего не обозначают, а лишь увековечивают систему взглядов тех, кто создал их.
Одним из аспектов постмодернизма, особенно хорошо иллюстрирующим эту тенденцию, указывая в то же время на ее одержимость текстами и языком, является деконструкция — критический метод, который по существу заявляет, что личность и намерения автора текста не имеют значения для толкования этого текста, поскольку в любом случае в нем нельзя выделить смысл. Все толкования одинаково правильны или одинаково бессмысленны (в зависимости от вашей точки зрения). Как заявлял Пол де Мен, один из ведущих американских сторонников этого взгляда, сама идея «смысла» имеет привкус фашизма. Она подразумевает, что кто-то обладает властью определять, как следует понимать то или иное литературное произведение, отвергая тем самым право других свободно толковать его и ущемляя их творчество. Такие академические ученые как де Мен, Джефри Гартман, Гарольд Блум и Дж. Хиллис Миллер придали этому подходу, получившему расцвет в культурной среде послевьетнамской Америки, интеллектуальную респектабельность.
В богословском отношении следует выделить следующие две тенденции как имеющие особое значение. Хотя еще не совсем ясно, каким может быть их долгосрочное влияние, они скорее всего сохранят свое значение до конца этого века.
1. Толкование Библии. В традиционном академическом толковании Библии преобладал историко-критический метод. Этот подход, возникший в XIX веке, подчеркивал важность применения критических исторических методов, таких как установление «Sitz im Leben» (культурно-исторический фон, букв. нем. «место в жизни») евангельских рассказов. Развитие структурализма и постструктурализма в 1970-1980-х годах поставило этот метод под сомнение.
Ряд ведущих литературных критиков 1980-х годов (таких, как Гарольд Блум и Фрэнк Кермоуд) вторглись в область толкования Библии, высказали свои сомнения по поводу таких понятий как «официально узаконенное» или «научно респектабельное» толкование Библии. Постмодернизм крайне подозрительно относится к тому, что в библейском тексте есть смысл, указанный церковными властями, либо академическими кругами.
Среди конкретных влияний на толкование Библии, следующие представляют особый интерес. Анализ силовых взаимоотношений между толкователем и общественностью, проведенный Мишелем Фуко, поднял ряд вопросов о потенциально репрессивной роли «официальных» толкователей Библии. Работы Жака Дерриды поставили вопрос о том, как различные толкования библейских текстов могут привести к противоречивым прочтениям Священного Писания. Жан-Франсуа Лиотар высказал предположение, что то, что он назвал «les grands recits», великие библейские повествования, служат лишь увековечению светских идей, свободно основанных на этих повествованиях. Это поставило вопрос о том, как можно истолковать Библию, таким образом, чтобы опровергнуть, а не подтвердить исходные посылки западного мышления (хотя работы латиноамериканских богословов освобождения — см. ниже — наводят на мысль, что эта проблема значительно менее серьезна, чем считает Лиотар).
2. Систематическое богословие. Постмодернизм по самой своей природе враждебно относится к «систематизации» или любым претензиям на истолкование «смысла». Работа Марка Тейлора «Блуждание»представляет отличный пример воздействия постмодернизма на систематическое богословие. Образ «блуждания» — вместо более традиционных подходов к построению богословских систем — приводит Тейлора к антисистематическому богословию, предлагающему многозначные подходы к вопросам об истине и смысле. Исследование Тейлора представляет собой рассмотрение последствий ницшеанского объявления о»смерти Бога». На основании этого Тейлор призывает к исключению таких концепций, как самость, истина и смысл. Язык ни к чему не относится, истина ничему не соответствует.
Богословие освобождения
Термин «богословие освобождения» теоретически можно применить к любому богословию, обращающемуся или рассматривающему обстановку угнетения. В этом смысле, феминистское богословие можно считать формой богословия освобождения, о чем говорит его прежнее название «женское освобождение». Точно так же, черное богословие несомненно касается вопроса освобождения. Однако на практике этот термин используется для обозначения конкретной формы богословия, истоки которого лежат в Латинской Америке 1960-1970-х гг. В 1968 г. римско-католические епископы Латинской Америке собрались на конгресс в Медельине, в Колумбии. Это собрание — часто называемое CELAM II — всколыхнуло весь регион, признав, что церковь часто становилась на сторону деспотических правительств региона и объявив, что в будущем она станет на сторону бедных.
Это пастырское и политическое заявление было вскоре дополнено прочным богословским обоснованием. В своей книге «Богословие освобождения» (1971 г.) перуанский богослов Густаво Гутиерез представил характерные проблемы, которым суждено было стать определяющими для этого движения, и которые мы сейчас рассмотрим. Список других известных авторов включает бразильца Леонардо Боффа, уругвайца Хуана Луиса Сегундо и аргентинца Хосе Мигеля Бонино. Этот последний необычен тем, что представляет протестантский (точнее методистский) голос в разговоре, в котором доминируют римско-католические авторы.
Основные темы латиноамериканского богословия освобождения можно свести к следующим.
1. Богословие освобождения ориентировано на бедных и угнетенных. «Бедные — истинный богословский источник для понимания христианской веры и практики» (Собрино). В Латинской Америке церковь приняла сторону бедных: «Бог ясно и недвусмысленно стоит на стороне бедных» (Бонино). Этот факт приводит к дальнейшим выводам: бедные занимают особенно важное место в интерпретации христианской веры. Все христианское богословие и вся миссия церкви должны основываться на «взгляде снизу», на страданиях и бедствиях бедных.
2. Богословие освобождения требует критического подхода к практике. Как говорит Гутиерез, богословие — это «критическое рассмотрение христианской практики в свете Слова Божьего». Богословие не оторвано и не должно быть оторвано от социального участия и политических действий. В то время как классическое западное богословие считает действие результатом размышлений, богословие освобождения меняет этот порядок. Действие происходит первым, а за ним следует критическое размышление. «Богословие должно перестать объяснять мир и начать преобразовывать его» (Бонино). Истинное знание о Боге никогда не может быть беспристрастным и оторванным от мира, но приходит через преданность делу бедных. Здесь просматривается фундаментальное отрицание взгляда эпохи Просвещения о том, что пристрастность служит препятствием знанию.
Здесь становится очевидным влияние на богословие освобождения со стороны марксизма. По этой причине многие западные наблюдатели критикуют это движение, считая его нечестивым союзом между христианством и марксизмом. Богословы освобождения настойчиво защищают свое использование учения Карла Маркса. Во-первых, марксизм рассматривается как «инструмент социального анализа» (Гутиерез), который позволяет составить представление о современном положении латиноамериканского общества, и как средство, которым можно исправить ужасающее положение бедноты. Во-вторых, он дает политическую программу, посредством которой можно разрушить нынешнюю несправедливую социальную систему, и на ее месте создать более справедливое общество. На практике, богословие освобождения чрезвычайно критически относится к капитализму и поддерживает социализм. Богословы освобождения указывают на использование Фомой Аквинским взглядов Аристотеля и утверждают, что они лишь делают то же самое -используют взгляды светского философа, чтобы придать форму фундаментальным христианским верованиям. Следует подчеркнуть, что богословие освобождения объявляет, что любовь Бога к бедным и их предпочтение — основополагающий аспект Евангелия, а не какой-то случайный взгляд, вытекающий из латиноамериканской обстановки или основанный исключительно на марксистской политической теории.
Совершенно ясно, что богословие освобождения имеет большое значение для современной богословской дискуссии. Два ключевых богословских вопроса можно считать иллюстрацией его влияния.
1. Библейская герменевтика. Священное Писание прочитывается как повествование об освобождении. Особый акцент делается на освобождении Израиля из египетского плена, на пророческих обличениях угнетения, на провозглашении Иисусом евангелия бедным и отверженным. Писание читается не с точки зрения желания понять Евангелие, а с целью применения его освободительных взглядов в конкретной южноамериканской обстановке. Западное академическое богословие относится к этому подходу с некоторой раздражительностью, считая, что библейское исследование и интерпретация соответствующих отрывков не оставляет места для такого рода выводов.
2. Природа спасения. Богословие освобождения проявляет тенденцию к уравниванию спасения и освобождения, и подчеркивает социальные, политические и экономические аспекты спасения. Это движение делает особый упор на понятии о «структурном грехе», отмечая, что именно общество, а не отдельные люди, испорчено и нуждается в искуплении. С точки зрения своих критиков, богословие освобождения свело спасение к чисто мирскому делу и пренебрегло его трансцендентными и вечными аспектами.
Черное богословие
«Черное богословие» является движением, особенно значительным в Соединенных Штатах Америки в 1960-1970-е годы, которое было озабочено отражением реалий негритянского опыта на богословском уровне. Первое крупное свидетельство движения к богословскому освобождению среди американской чернокожей общины датируется 1964 годом, когда была опубликована работа Джозефа Вашингтона «Черная религия», смелое утверждение индивидуальности негритянской религии в североамериканской обстановке. Вашингтон подчеркнул необходимость интеграции и ассимиляции негритянских богословских взглядов в рамках основного течения протестантизма. Однако этот подход остался в стороне после появления работы Альберта Клиджа «Черный Мессия». Клидж, пастор церкви Черной Мадонны в Детройте, призвал чернокожих освободиться от белого богословского гнета. Утверждая, что Священное Писание предназначалось чернокожими евреями, Клидж заявлял, что евангелие Черного Мессии было извращено Павлом в его попытках сделать его приемлемым для европейцев. Несмотря на значительные перекосы этой работы, книга «Черный Мессия» стала отправной точкой для чернокожих христиан, стремящихся утвердить свою индивидуальность.
В 1969 г. движение сделало несколько серьезных заявок на богословскую индивидуальность. «Черный манифест», выпущенный заседанием Межрелигиозного фонда за общинную организацию в Детройте, штат Мичиган, поставил на повестку дня вопрос о негритянском опыте в богословии. В заявлении Национального Комитета чернокожих верующих подчеркивалась тема освобождения как центральный мотив негритянского богословия:
«Черное богословие — богословие негритянского освобождения. Оно стремится к рассмотрению положения чернокожих в свете божественного откровения в Иисусе Христе с тем, чтобы чернокожая община могла увидеть, что Евангелие напрямую связано с достижением человечного отношения к черным. Именно это утверждение человеческого достоинства черных, освобождает их от белого расизма, обеспечивая, таким образом, подлинную свободу как черных, так и белых людей.»
Хотя существует явное сходство между этим заявлением и целями, и акцентами латиноамериканского богословия освобождения, следует отметить, что на этом этапе не существовало какого-либо взаимодействия между двумя движениями. Богословие освобождения родилось, в первую очередь, в римско-католической церкви в Южной Америке, в то время как черное богословие возникало в чернокожих протестантских общинах в Северной Америке.
Истоки этого движения можно проследить к возникновению самосознания черных, ставшего характерной чертой американской истории в 1960-е годы. В развитии этого движения можно условно выделить три основные стадии:
1. 1966-1970 гг. На этой стадии развития черное богословие возникло как существенный аспект борьбы за гражданские права в целом, и как реакция против преобладания белых как в семинариях, так и в церквах. На этом этапе черное богословие развивалось внутри возглавляемых чернокожими церквей и не было особенно академичным в своем мировоззрении. Основное внимание уделялось вопросам об использовании насилия в достижении справедливости и о христианской любви.
2. 1970-1977 гг. В этот период консолидации движение по мере приобретения признания в богословских кругах переместилось из церквей в семинарии. Его основные интересы переместились с чисто практических вопросов на богословские проблемы, такие как природа освобождения и смысл страдания.
3. С 1977 года и далее. Большое значение в черном богословии и приобрело осознание развития освободительных движений в других частях света, особенно в Латинской Америке. Наряду с этим новым чувством перспективы, пришло новое стремление служить негритянским церквям и устанавливать братство и сотрудничество между этими христианскими церквами.
Общепризнанно, что наиболее значительным автором этого движения является Джеймс Г. Коун, чья работа «Черное богословие освобождения» (1970 г.) строилась на понятии о Боге, проявляющем интерес к борьбе чернокожих за свое освобождение. Отмечая предпочтение, которое Иисус отдавал угнетенным, Коун утверждал, что «Бог чернокожий» — то есть отождествляемый с угнетенными. Однако использование Коуном бартианских категорий было подвергнуто критике: почему, спрашивали, должны чернокожие богословы использовать категории белого богословия для отражения негритянского опыта? Почему он более полно не воспользовался негритянской историей и культурой? В позднейших работах Коун отреагировал на такую критику убедительнее определив «негритянский опыт» как основной источник черного богословия. Однако он сохранил бартианский акцент на центральности
Христа в самооткровении Божьем (называя Его, в то же время, «Черным Мессией») и авторитете всего Священного Писания в истолковании человеческого опыта в целом.
Постлиберализм
Одним из наиболее значительных течений в христианском богословии после 1980 г. стал растущий скептицизм по поводу достоверности либерального мировоззрения. Этот отход от либерализма сопровождался возникновением различных обстоятельств, наиболее значительным из которых, вероятно, стало возрождение более консервативного мировоззрения. Одним из таких течений явился постлиберализм, который в первую очередь связан с Йельской богословской школой (Yale Divinity School). Его основа — повествовательные подходы к богословию, такие, как разработанный Гансом Фреем, и школы социального толкования, которые делают упор на важность культуры и языка в выработке и истолковании опыта и мысли.
Основываясь на работах таких философов, как Аласдер Мак-Интайер, постлиберализм отрицает как традиционное обращение Просвещения к «всеобщей рациональности», так и предположение либерализма о непосредственном религиозном опыте, общем для всего человечества. Утверждая, что всякая мысль и всякий опыт исторически и социально опосредованы, постлиберализм основывает свои богословские построения на возвращении к религиозным традициям, чьи ценности ориентированы на внутреннюю жизнь человека. Таким образом, постлиберализм антифундаментален (поскольку он отвергает понятие о всеобщем основании знания), имеет коммунитарианский (поскольку он обращается к ценностям, опыту и языку всего сообщества, а не отдельного человека) и историцистский (поскольку он настаивает на важности традиций и соответствующих им исторических сообществ в формировании опыта и мысли).
Наиболее значительным изложением постлиберальных взглядов остается работа Джорджа Линдбека «Природа доктрины» (1984 г.). Отвергая «познавательно-предположительные» подходы к доктрине как предмодернистские, а либеральные «опытно-выразительные» подходы как не принимающие во внимание многообразие человеческого опыта и посредническую роль культуры в человеческой мысли и опыте, Линдбек разрабатывает «культурно-лингвистический» подход, который воплощает ведущие черты постлиберализма.
Культурно-лингвистический подход отвергает существование какого-то неопосредованного человеческого опыта, который существует вне человеческого языка и культуры. Напротив, он подчеркивает, что сущность религии лежит в жизни в рамках конкретной историко-религиозной традиции и восприятия ее идей и ценностей. Эта традиция основывается на исторически опосредованном наборе идей, для которых повествование — особенно подходящее средство передачи.
Постлиберализм имеет особое значение в связи с двумя областями христианского богословия.
1. Систематическое богословие. Богословие понимается как, в первую очередь, описательная дисциплина, занимающаяся исследованием нормативных основ христианской традиции, передаваемых посредством библейского повествования об Иисусе Христе. Истину можно, по крайней мере частично, проверить по определенным доктринальным традициям христианской веры. Это вызывало у критиков постлиберализма обвинение в отходе с общественной арены в какое-то христианское гетто. В связи с тем, что христианское богословие, как считает постлиберализм, является внутрисистемным (то есть, занимающимся исследованием внутренних взаимоотношений в христианской традиции), то о его правильности следует судить в свете его собственных внутренних стандартов, а не какого-либо общественно согласованного или всеобщего критерия. И вновь, это вызвало критику со стороны тех, кто утверждал, что богословие должно иметь внешние критерии, доступные публичной проверке, по которым следует судить о его достоверности.
2. Христианская этика. Стенли Хауервас был одним из авторов, которые исследовали постлиберальные взгляды на этику. Отвергая идею Просвещения о всеобщем наборе нравственных идеалов и ценностей, Хауервас утверждает, что христианская этика занимается определением нравственного мировоззрения исторического сообщества (церкви) и воплощением этого мировоззрения в жизни своих членов. Таким образом, этика внутрисистемная, поскольку она занимается внутренними нравственными ценностями сообщества. Быть нравственным означает знать моральные воззрения конкретного исторического сообщества, принимать эти нравственные ценности и практиковать их внутри этого сообщества.
Евангелизм
Термин «евангелический» родился в XVI веке, когда он использовался для обозначения католических авторов, которые хотели возвратиться к более чистым библейским верованиям и обрядам чем те, что бытовали в позднесредневековой церкви. Особенно распространен он был в 1520-е годы, когда термины «evangelique» (французский) и «evangelisch» (немецкий) стали постоянно фигурировать в полемических произведениях ранней Реформации. В настоящее время термин широко используется для обозначения межденоминационной тенденции в богословии и духовности, делающей особый акцент на месте Священного Писания в христианской жизни. Евангелизм в настоящее время основывается на четырех главных предпосылках:
1. Авторитетности и достаточности Священного Писания.
2. Уникальности искупления через смерть Христа на кресте.
3. Необходимости личного обращения.
4. Необходимости, уместности и актуальности евангелизации.
Все остальные вопросы считаются адиафорой, то есть «несущественными вопросами», по которым можно примириться со значительной степенью разногласий.
Особое значение имеет вопрос об экклесиологии, который будет рассмотрен позднее в этой книге. Исторически, евангелизм не был привержен какой-либо конкретной теории церкви, считая, что Новый Завет можно в этом вопросе толковать различно, и рассматривая деноминационные различия как имеющие второстепенное значение в сравнении с самим Евангелием. Это ни в коей мере не означает, что евангелисты равнодушно относятся к Церкви как Телу Христову; это означает, что евангелисты не являются приверженцами какой-либо одной теории церкви. Коллективная концепция христианской жизни не понимается как связанная с каким-либо одним деноминационным пониманием природы Церкви. В одном смысле, это «минималистская» экклесиология; в другом, она представляет собой признание того, что сам Новый Завет точно не оговаривает какую-либо одну форму церковного управления, которая была бы обязательной для всех христиан. Это имело несколько серьезных последствий, очень важных для понимания этого движения.
1. Евангелизм можно охарактеризовать как трансденоминационное движение. Он не ограничивается каким-либо одним вероисповеданием и не является сам по себе самостоятельным вероисповеданием. Нет ничего непоследовательного в том, чтобы говорить об «англиканских евангелистах», «пресвитерианских евангелистах», «методистских евангелистах» и даже «римско-католических евангелистах».
2. Евангелизм не относится к самостоятельным вероисповеданиям со своей характерной экклесиологией, а представляет собой тенденцию в основных вероисповеданиях.
3. Евангелизм представляет собой экуменическое движение. Среди евангелистов существует естественное родство, независимо от их деноминационных связей, возникающее из общей приверженности ряду верований и взглядов. Характерный евангелический отказ признать какую-то одну экклесиологию нормативной, одновременно уважая те из них, которые четко основаны на Новом Завете и христианском предании, означает, что потенциально разделительный вопрос о церковном устройстве и управлении считается второстепенным.
Важный вопрос, который в настоящий момент требует пояснения — это взаимоотношения между фундаментализмом и евангелизмом. Фундаментализм возник как реакция в некоторых американских церквях на развитие светской культуры. С самого своего начала он был и остается контр-культурным движением, использующим главные доктринальные положения как средство для определения культурных границ. Определенные главные доктрины — в первую очередь, об абсолютном буквальном авторитете Священного Писания и о втором пришествии Христа перед кончиной века (доктрина, обычно называемая «о премиллениарном возвращении Христа») — рассматривались как барьеры, рассчитанные как на отчуждение от светской культуры, так и на то, чтобы дать фундаменталистам чувство единства и смысла. Менталитет осажденных вскоре стал характерной чертой этого движения; фундаменталистские «контрсообщества» считали себя огражденными городами, отстаивающими самобытность перед лицом атеистической культуры.
Акцент на втором пришествии Христа особо важен. Этот взгляд имеет долгую историю; однако ему не придавалось какое-либо особое значение вплоть до XIX века. Фундаментализм же обнаружил в этой идее важное оружие против либерально-христианской идеи о царстве Божьем на земле, которого следует достичь посредством социальных действий. «Диспенсациализм», особенно премиллениарного типа, стал составной частью фундаментализма.
Однако, в конце 1940-х и в начале 1950-х годов волнения в американском фундаментализме стали очевидны. Стал возникать нео-евангелизм (как он стал впоследствии называться), целью которого стало исправление неприемлемой ситуации создавшейся из-за возникновения фундаментализма. Разграничение между фундаментализмом и евангелизмом можно провести на трех основных уровнях.
1. На библейском уровне фундаментализм полностью враждебен идее библейской критики в какой бы то ни было форме и привержен буквальному толкованию Писания. Евангелизм принимает принцип библейской критики (хотя и настаивая на том, что она должна применяться разумно) и признает разнообразие литературных форм внутри Священного Писания.
2. На богословском уровне фундаментализм узко привержен набору доктрин, некоторые из которых евангелизм считает, в лучшем случае, периферийными (например те, которые связаны с диспенсационализмом), а в худшем, совершенно неуместными. Существует, однако, и сходство взглядов (например, на авторитет Писания), которое может легко скрыть глубокие различия в мировоззрении и темпераменте.
3. На социологическом уровне фундаментализм является реакционным «контркультурным» движением со строгими критериями для членства, основную часть которого составляют «синие воротнички» (то есть трудящиеся). Евангелизм же является культурным движением со все более свободными критериями самоопределения, большую часть его членов составляют «белые воротнички» (то есть служащие). Элемент иррационализма, содержащийся в фундаментализме, отсутствует в евангелизме, который дал значительные работы в области философии религии и апологетики.
Разрыв между фундаментализмом и нео-евангелизмом, произошедший в конце 1940-х — начале 1950-х годов, изменил как природу, так и общественное восприятие последнего Билли Грэм, вероятно наиболее заметный представитель нового евангелического стиля, стал широко известной фигурой в английском обществе, и примером для молодого поколения евангелистов. Начало общественного признания и общественной известности евангелизма в Америке относится к началу 1970-х годов. Кризис доверия в американском либеральном христианстве в 1960-е годы был широко истолкован как сигнал о необходимости рождения новой и более заслуживающей общественного доверия христианской веры. В 1976 г. в Америке прошел «Год евангелизма», когда возрожденный христианин (Джимми Картер) стал президентом, а средства массовой информации проявили беспрецедентный интерес к евангелизму; вместе с тем, наблюдалось растущее участие евангелизма в организованных политических акциях.
И все же, несмотря на широкое влияние в церквях, евангелизм пока еще не дал богослова поистине международного масштаба Частично, это вызвано характерным акцентом этого движения на определенном уровне, евангелизм можно считать, в первую очередь, сосредоточенной на Священном Писании духовностью. По этой причине богословие считается производным, имеющим второстепенное значение в сравнении с непосредственным чтением библейского текста. На момент написания данной книги, евангелизму еще предстоит оказать на мировое богословие влияние, которое в свое время оказали неоортодоксия и либерализм. Весьма вероятно, однако, что в следующем поколении ситуация радикально измениться.
Ключевые имена, слова и фразы
богословие освобождения
диалектическое богословие
евангелизм
либерализм
модернизм
неоортодоксия
«Поиски исторического Иисуса»
постлиберализм
Просвещение
романтизм
феминизм
черное богословие
Вопросы к четвертой главе
1. Каковы основные черты Просвещения?
2. Какие области богословия подверглись наибольшему влиянию со стороны идей Просвещения? Почему?
3. Назовите основные черты следующих движений: либеральный протестантизм, неоортодоксия, евангелизм, богословие освобождения?
4. С какими богословскими движениями ассоциируются у вас следующие богословы: Карл Барт, Леонардо Боффа, Джеймс Коун, СтэнлиХауервас, Розмари Радфорд Рютер, Ф. Д. Э. Шлейермахер?
5. Приводимый ниже список богословов включает представителей следующих богословских школ или групп авторов: Каппадокийские отцы, гуманизм, либеральный протестантизм, средневековая схоластика, реформаторское богословие. Некоторые категории представлены несколькими представителями. Назовите, к каким группам относятся следующие богословы: Ансельм Кентерберийский, Василий Кесарийский, Жан Кальвин, Эразм Роттердамский, Григорий Назианин, Фома Аквинский, Пауль Тиллих, Вильям Оккам.
ЧАСТЬ II. ИСТОЧНИКИ И МЕТОДЫ
ГЛАВА 5. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ
Цель настоящей главы состоит в том, чтобы представить обзор некоторых общих вопросов, лежащих в основе христианского богословия Перед тем, как заниматься идеями христианского богословия, представляется важным исследовать как эти идеи были выведены. На чем они основаны? Как они возникают? Эти вопросы будут рассмотрены в настоящей и последующих главах, а затем, в третей части данной работы, мы перейдем к изучению самой сущности христианского богословия.
РАБОЧЕЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ БОГОСЛОВИЯ
Слово «теология» (богословие) легко разбить на два греческих слова «theos» (Бог) и «logos» (слово) (ср. рус. «богословие) Таким образом, богословие представляет собой рассуждения о Боге, во многом так же, как «биология» является рассуждениями о жизни (гр. «bios»). Если существует один Бог и именно этот Бог есть «Бог христиан» (заимствуя выражение автора II в. Тертуллиана), то природа и круг идей богословия оказываются относительно четко и ясно определенными: «Богословие представляет собой рассуждения о Боге, которому поклоняются христиане».
Христианство, однако, возникло в политеистическом мире, где была широко распространена вера в множество богов. Частью задачи ранних христианских авторов представляется отделение христианского Бога от других богов на «религиозном рынке». В какой-то момент неизбежно встал вопрос о том, о каком боге говорили христиане, и как соотнести этого бога с «Богом Авраама, Исаака и Иакова», Который занимает столь видное место в Ветхом Завете. Представляется, что доктрина о Троице была частично вызвана к жизни необходимостью определить того бога, о котором говорили христианские богословы.
Постепенно, многобожие стало считаться устаревшим и достаточно примитивным. К началу средних веков в Европе, положение о том, что существует всего один Бог, Который идентичен христианскому Богу, получило столь широкое распространение, что стало представляться самоочевидным. Так, Фома Аквинский, работая над доказательствами бытия Божьего, не посчитал нужным доказывать, что бог, о котором он говорил, являлся именно «богом христиан»; действительно, разве мог вообще существовать другой бог? Доказательство бытия Божьего становилось, по своей сути, доказательством существования христианского бога.
Богословие, таким образом, понималось как систематический анализ природы, замыслов и деятельности Бога. В его основе лежит мысль, что это попытка, хотя и неадекватная, говорить о Божественном существе, отличающимся от людей. Хотя богословие первоначально понималось как «доктрина о Боге» (в русском языке доктрина о Боге называется теологией, а богословие обозначает все христианские доктрины, между тем как в западноевропейских языках подобной разницы в настоящее время не существует, например, англ. термин theology относится как к богословию, так и к доктрине о Боге — прим, ред.), в XII и XIII вв., когда стал развиваться Парижский университет, это слово приобрело несколько иное значение. Необходимо было найти название для систематического изучения христианской веры на университетском уровне. Под влиянием таких парижских авторов, как Пьер Абеляр и Жильбер де ла Поре, латинское слово «theologia» стало означать «дисциплину священной науки», охватывающую все христианские доктрины, а не только доктрину о Боге.
Еще одно событие относится к более недавним временам. Начиная со времен эпохи Просвещения, и частично как отклик на возникновение социологии и антропологии, внимание стало перемещаться со всего, что лежит вне границ человеческого исследования, например с Бога, на исследование человеческого феномена в религии. «Религиозные исследования» или «религиоведение» занимается прежде всего изучением человеческих вопросов и проблем — например, верования и обрядов христианства и буддизма.
Это событие вызвало изменение в значении термина «богословие». Не все религии исповедуют веру в одного бога: например, Теравадийский буддизм и Адваитинский индуизм представляются по сути радикально атеистичными, в то время как другие формы индуизма относятся к политеистичными религиям. Таким образом, богословие, которое когда-то считалось рассуждением о Боге, превратилось в анализ религиозных верований — даже если в этих верованиях не упоминается ни о каком боге или, наоборот, о целой группе богов, как например, в индуистском пантеоне. Даже полезное определение богословия, данное оксфордским богословом Джоном Маккварри, в этом вопросе достаточно уязвимо: «Богословие можно определить как науку, которая через принадлежность к религиозной вере и размышления о ней, стремится выразить содержание этой веры на наиболее четком и понятном языке». Атеистические авторы, особенно во времена расцвета движения «смерти Бога» в 1960-е годы, придумали термин «атеология» для обозначения системы верований, основанной на атеистических предпосылках. Кроме того, греческое слово «theos» мужского рода. В результате, слово «теология», похоже, подразумевает бога мужского рода. Этим оскорбились многие феминистские авторы, некоторые из которых призывают использовать вместо него термин «теалогия» (от греческого слова «thea» — «богиня»).
Существуют альтернативные термины. Одним из них является староанглийское слово «divinity», которое обозначает как «Бога», так и «систему мысли, которая стремится рационально понять Бога». Тем не менее, несмотря на все возникающие проблемы, термин «теология» представляется достаточно прочно укоренившимся. Фраза «христианская теология» («христианское богословие») используется на протяжении всей настоящей книги в смысле нейтрального в родовом отношении систематического изучения основополагающих идей христианского вероучения. «Богословие является наукой о вере. Это краткое и методическое объяснение и толкование Божественного откровения, полученного и принятого верой» (Карл Ранер).
СТРОЕНИЕ БОГОСЛОВИЯ
Этьен Жильсон когда-то сравнил великие системы схоластического богословия с «соборами разума». Это мощный образ, который наводит на мысль о постоянстве, прочности, организованности и структуре — качествах, которые высоко ценились авторами того периода. Вероятно, образ великого средневекового собора, вызывающего восхищение у груженых фотоаппаратами туристов, представляется сегодня неуместным; самое большое, что могут ожидать в эти дни многие университетские преподаватели христианского богословия, это терпеливого и терпимого отношения. Однако, мысль о том, что богословие обладает структурой, остается важной, так как богословие является сложной дисциплиной, соединяющей в нелегком союзе целый ряд родственных областей знания. Некоторые из этих областей будут рассмотрены ниже.
Библейские исследования
Главный источник христианского богословия — Библия, которая свидетельствует об исторической обоснованности христианства как в истории Израиля, так и в жизни, смерти и воскресении Иисуса Христа. (Обратите внимание, что слова «Священное Писание» — «Библия» в христианском богословии употребляются как синонимы.) Как неоднократно указывается, христианство является скорее верой в Личность (Иисуса Христа), чем верой в текст (Священное Писание). Тем не менее, обе эти веры взаимосвязаны. Исторически, мы практически ничего не знаем об Иисусе Христе, кроме того, что мы узнаем из Нового Завета. Стремясь индетифицировать Иисуса Христа и показать Его значение, христианское богословие вынуждено иметь дело с текстом, который передает нам знания о нем. В результате этого, христианское богословие входит в тесную связь с наукой библейской критики и толкования — иными словами, с попыткой оценить особую литературную и историческую природу библейских текстов и разобраться в них.
Важность исследований Библии для богословия легко доказать. Возникновение гуманистической библейской науки в начале XVI в. вскрыло ряд серьезных ошибок в латинских переводах Библии. В результате, возникла необходимость пересмотра некоторых христианских доктрин, основанных на тех местах из Священного Писания, которые когда-то считались подтверждающими их, однако, как оказалось на самом деле, говорили о чем-то совершенно ином. Вполне можно утверждать, что Реформация шестнадцатого века представляет собой попытку привести богословие в соответствие с Писанием, после периода, когда оно значительно отошло от него.
Систематическое богословие
Таким образом, систематическое богословие зависит от исследований Библии, хотя степень этой зависимости вызывает споры. Поэтому, читатель увидит в настоящей работе ссылки на современные научные рассуждения по поводу исторической и богословской роли Библии. Например, невозможно понять развитие современных направлений христологии, не поняв по крайней мере некоторых явлений в библейской науке в течение последних двух столетий. Можно утверждать, что керигматический подход к богословию Рудольфа Бультмана сводит воедино исследования Нового Завета, систематическое богословие и философию богословия (особенно экзистенциализм). Это служит примером жизненно важного постулата: систематическое богословие не существует в изоляции от явлений интеллектуальной жизни. Оно откликается на явления в других дисциплинах (особенно в науке о Новом Завете и философии).
Историческое богословие
Христианское богословие имеет свою историю. Этот взгляд часто игнорируется, особенно теми, кто больше склонен к философии. Богословие можно считать попыткой разобраться в основополагающих источниках веры в свете взглядов, доминирующих в каждую историческую эпоху. Это означает, что местные условия оказывают большое воздействие на богословские построения. Христианское богословие считает себя универсальным, поскольку оно рассматривает значение спасительных действий Божьих для каждого исторического периода. И все же, оно имеет частные особенности в восприятии спасительных действий Божьих в конкретных культурных обстоятельствах и формируется взглядами и рамками мышления людей, которые сами стремились жить согласно нормам Евангелия в конкретных исторических условиях. Таким образом, универсальность христианства дополняется его частными аспектами, а не противоречит им.
Историческое богословие можно отнести к той отрасли богословия, которая стремится исследовать историческую обстановку, в которой идеи развивались или формировались. Оно ставит своей целью выявление связи между исторической обстановкой и богословием. Например, оно показывает, что не случайно доктрина оправдания верой впервые приобрела основополагающее значение в период позднего Возрождения. Оно показывает как близко концепция спасения в латиноамериканском богословии освобождения связана с социально-экономической обстановкой в этом регионе. Оно показывает, как светские культурные тенденции — такие как либерализм и консерватизм — находят свое соответствующее выражение в богословии.
Может показаться самоочевидным, что христианство часто бессознательно воспринимает идеи и ценности из своего культурного окружения. Однако, это наблюдение имеет огромное значение. Оно указывает на тот факт, что в христианском богословии присутствует элемент временности и условности, который не подразумевается и не вытекает из его основополагающих источников. Иными словами, определенные идеи, которые часто считались христианскими, в действительности оказываются заимствованными из светского окружения. Классическим примером может послужить понятие о невозмутимости Божьей — то есть идея о том, что Бог не может страдать. Эта идея имела широкое распространение в кругах философов античной Греции. Ранние христианские богословы, стремясь завоевать уважение и доверие в этих кругах, не оспаривали эту идею. В результате, она прочно вошла в христианскую богословскую традицию.
Изучение истории христианства вносит мощную поправку в статичность взглядов богословия. Оно позволяет увидеть, что:
1. Определенные идеи возникают при четко определенных обстоятельствах, и что иногда возможны ошибки.
2. Развитие христианского богословия нельзя назвать необратимым, ошибки прошлого могут быть исправлены.
Изучение истории богословия, таким образом, имеет элементы соблазна, так как вскрывает то, как легко богослов может быть введен в заблуждение «образами века сего» (Аласдер Мак-Интайер). Причем речь идет не только о прошлом! К сожалению, некоторые современные направления в богословии часто оказываются не более чем реакцией на сиюминутные веяния в культуре. Изучение истории открывает перед нами не только заблуждения прошлого, но и их повторение в настоящем. «История повторяется. Ей приходится это делать, потому что в первый раз к ней никто не прислушивается» (Вуди Аллен).
Именно по этой причине, цель данного тома заключается в том, чтобы дать читателям максимальное количество знаний по историческим предпосылкам современных богословских вопросов. К сожалению, богословские проблемы часто рассматриваются так, как будто дискуссия началась только вчера. Понимание того, как мы оказались там, где мы есть, представляется существенным условием компетентного обсуждения этих вопросов.
Пастырское богословие
Совершенно очевидно, что христианство занимает сегодня положение мировой религии благодаря ни университетским богословским факультетам, ни отделениям религиоведения. В христианстве существует сильная пастырская направленность, которая, как правило, не находит должного отражения в академических богословских рассуждениях. Действительно, многие ученые утверждают, что латиноамериканское богословие освобождения представляет собой запоздалую реакцию на чрезвычайно академический характер западного богословия, направленную в сторону общественной применимости и полезности. Богословие рассматривается здесь как наука о конкретных моделях преобразовательных действий, а не как чисто теоретические размышления.
Этот академический уклон, однако, проявился недавно. Пуританство дает отличный пример движения, которое ставило богословскую деятельность в один ряд с пастырской деятельностью считая, что каждая из них является неполной без другой. Произведения таких авторов, как Ричард Бакстер и Джонатан Эдварде пронизаны верой в то, что богословие находит свое подлинное применение в пастырской заботе, питании душ. В последние годы, это стремление к тому, чтобы богословие находило свое выражение в пастырском попечительстве, привело к возрождению интереса к пастырскому богословию. Это стремление отражено в настоящей книге, которая написана, исходя из предпосылки, что многие ее читатели, как и сам автор, горячо желает привнести в сферу пастырского служения все интеллектуальные ресурсы богословия.
Философское богословие
Христианское богословие представляет собой самостоятельную Дисциплину, рассматривающую многие вопросы, которые волновали человечество с самого начала истории. Существует ли Бог? Каков Он? Почему мы здесь? Такие вопросы возникают не только внутри христианской общины, но и за ее пределами. Какая связь существует между этими проблемами. Как связаны рассуждения христиан о Боге с построениями светских философов? Существуют ли у них общие черты? Философское богословие занято тем, что можно назвать поиском «общих оснований» у христианской веры и других областей интеллектуальной деятельности, «пять путей» Фомы Аквинского (то есть пять доказательств бытия Божьего) часто приводятся в качестве примера философского богословия, в котором нерелигиозные аргументы или соображения приводят к религиозным выводам.
В настоящей книге мы рассмотрим некоторые области, в которых философские соображения оказали существенное воздействие на христианское богословие. Примерами могут послужить патристический анализ природы Бога, в котором сказалось заметное влияние классической греческой философии; доказательства бытия Божьего Фомы Аквинского, составленные под влиянием аристотелевской физики; христология таких авторов девятнадцатого века, как Давид Фридрих Штраус, основанная на гегельянском понимании исторического процесса; экзистенциальный подход к христологии, разработанный Рудольфом Бультманом. В каждом случае, философская система рассматривалась как источник или партнер в развитии богословской системы. Многие богословы исходят из того, что философия служит прочным основанием, на котором можно строить богословие.
Тем не менее следует отметить, что в христианском богословии существует тенденция крайне критически относиться к попыткам использования светских философских систем в вопросах богословия. Тертуллиан еще во втором веке ставил вопрос: «Что общего между Афинами к Иерусалимом? Или Академией и Церковью?» В более близкие нам времена те же критические настроения можно увидеть в работах Карла Барта, который утверждал, что использование философии в такой манере в конечном итоге делает Божественное Самооткровение зависимым от конкретной философии и связывает свободу Божью.
ВОПРОС О ПРОЛЕГОМЕНАХ
Каждый, кто начинает изучать незнакомый предмет, сталкивается с одной и той же проблемой: «С чего начать?». Существует такое множество путей подхода к таким предметам, как философия, естествознание и богословие, что некоторая путаница по этому вопросу неизбежна. В богословии споры о том, с чего должно начинаться богословие, получили название «вопроса о пролегоменах». Греческий термин «prolegomena» можно перевести как «предисловие» — иными словами, то, что должно быть сказано, прежде чем начать изучение самого христианского богословия.
Вопрос о том, какую исходную точку принять, представляет большое значение не только для христианского богословия, но и для ряда других связанных с ним предметов. Ярким примером здесь может послужить апологетика — дисциплина, ставящая своей целью обоснование истинности христианства перед представителями других религий. Например, апологеты второго века (такие авторы, как Иустин Мученик, целью которого было привлечь серьезное внимание к христианству со стороны его хорошо образованных оппонентов) прилагал значительные усилия к тому, чтобы найти чувства и верования, которые были у христиан общими с язычниками. Им казалось, что приняв такую исходную позицию, они смогут показать, как христианство основывается и дополняет эти общие ощущения и идеи.
Начиная с эпохи Просвещения, вопрос о пролегоменах приобрел особое значение. Прежде чем исследовать содержание христианского вероучения, необходимо показать, как вообще можно что-либо узнать о Боге. Рассуждения о том, как мы можем узнать что-либо о Боге приобретают такое же значение, как и о том, что мы знаем о Боге. Усиливающаяся секуляризация в Западной Европе и Северной Америке привела к тому, что богословы уже не могут рассчитывать на сочувственное отношение их слушателей к христианской вере. Соответственно, многие богословы считают жизненно важным найти какую-то общую точку отсчета, которая позволила бы тем, кто находится вне рамок веры, понять ее взгляды.
Среди направлений, стремящихся найти христианскому богословию прочное обоснование в человеческом опыте, особое значение приобрели следующие.
Фридрих Даниэль Эрнст Шлейермахер утверждал, что общей чертой человеческого опыта является «чувство абсолютной зависимости». Христианское богословие понимает это основополагающее человеческое чувство как «чувство зависимости от Бога» и связывает его с христианскими доктринами греха и искупления.
Пауль Тиллих разработал «метод корреляции», основанный на его убеждении в том, что люди ставят определенные «основные вопросы» о своем существовании. «Используя метод корреляции, систематическое богословие делает следующее: оно проводит анализ жизненной ситуации, из которой возникают эти главные вопросы и показывает, что символы, используемые в христианском послании человеку, представляют собой ответы на них».
Карл Ранер обратил внимание на важность основополагающего стремления человека выйти за рамки человеческой природы. Люди осознают, что они сотворены для большего, чем они являются сейчас, или чего они могут надеяться достигнуть, благодаря собственным силам. Христианское откровение дает людям это «большее», о чем говорит человеческий опыт.
Однако, подобные взгляды (особенно разработанный Шлейермахером и его непосредственными последователями) вызвали враждебные отклики, из которых наиболее значительным был протест неоортодоксальной школы против того, что ей казалось сведением христианского богословия к человеческим нуждам и ограничением его рамками определенной философской системы, разработанной людьми.
Карл Барт заявил, что христианское богословие ни в коей мере не зависит от человеческой философии, но представляется автономным и самостоятельным. Бог в состоянии открыть Себя без какой-либо человеческой помощи. Термин «пролегомена» следует понимать не как «то, что должно быть сказано до того, как богословское построение станет возможным», а как «то, что должно быть сказано в богословии в первую очередь» — иными словами, как доктрину о Слове Божьем.
Таким образом, в христианском богословии нет единой точки зрения по этому вопросу. Всегда существовало искушение предположить, что философия каким-то образом в состоянии установить прочное основание, на котором можно строить богословие — причем особыми сторонниками этого взгляда были Эммануил Кант, Фридрих Гегель и Уайтхед. Это неизбежно означает, что достоверность таких богословских построений связывается с судьбой тех светских философских систем, к которым они привязаны.
Вопросы метода доминируют в современном богословии, причем в немалой степени это вызвано стремлением деятелей эпохи Просвещения установить надежное основание для знаний. Однако, как заметил Джефри Стоут из Принстонского университета: «Озабоченность методом похоже на прочистку горла перед выступлением: это может продолжаться лишь до тех пор, пока вы не начнете терять слушателей». Таким образом, современный повышенный интерес к методу натолкнулся на ответную реакцию, особенно сильную в постлиберальных кругах. Такие авторы, как Ганс Фрей, Джордж Линдбек и Рональд Тейман утверждают, что христианская вера похожа на язык: вы либо говорите на нем, либо не говорите. Христианство рассматривается как возможный выбор в условиях плюралистического общества, без необходимости обращаться к всеобщим критериям или принципам доказательства. С точки зрения оппонентов, это можно назвать немногим более чем фидеизмом — то есть системой, чье существование оправдывается, исходя из ее собственных стандартов, которые далеко не обязательно должны разделяться кем-нибудь еще.
ПРИРОДА ВЕРЫ
Со времен эпохи Просвещения слово «вера» стало означать что-то вроде «низшей формы знания». Вера понималась как «частичное знание», характеризуемое степенью неопределенности и основанное либо на полном отсутствии свидетельств, либо на свидетельствах, которые недостаточны для того, чтобы полностью убедить в истинности данного положения. Кант утверждал, что веру (Glaube) можно назвать по существу мнением, основания которого субъективно достаточны, однако, объективно недостаточны. Вера, таким образом, рассматривается как приверженность мнению, основание которого недостаточно с точки зрения имеющихся доказательств.
Хотя такое понимание веры может быть достаточным для многих целей, оно совершенно не соответствует целям христианского богословия. Вера, с точки зрения христианства, имеет как эпистемологический, так и сотериологический аспекты; то есть она касается того, как можно познать что-то (особенно что-то о Боге), а также того, как можно достичь спасения. Например, лютеровскую доктрину об оправдании одной верой невозможно понять, если под верой понимать «мнение, выходящее за рамки имеющихся доказательств».
Чтобы глубже рассмотреть этот вопрос, мы должны подробнее остановиться на этих двух аспектах веры. Познавательный, или эпистемологический аспект веры лучше всего рассматривать в свете трудов Фомы Аквинского, в то время как сотериологические аспекты веры лучше всего видны в ранних произведениях Мартина Лютера.
Вера и знание
Фома Аквинский принял крайне интеллектуалисткий взгляд на веру, рассматривая ее как нечто, стоящее между знанием (scientia) и мнением. С его точки зрения, «scientia» означает «нечто, что есть самоочевидная истина», или «нечто, обоснованно выведенное из самоочевидной истины». В случае «scientia», истина вынуждает человеческий разум признавать ее либо по причине своей самоочевидности, либо потому, что она основывается на столь убедительных логических доводах, что ни один рациональный ум не может их не признать. В случае с верой, однако, свидетельств недостаточно, чтобы заставить человеческий разум принять ее.
Вера принимает догматы христианства, изложенные, например, в символах веры, как истинные. К объектам христианской веры относятся утверждения о Боге и о христианской вере в целом. «Иметь веру» означает принимать эти догматы как истинные, несмотря на то, что их достоверность нельзя доказать на основании имеющихся свидетельств.
Аквинат настаивает на рациональности христианской веры. Иными словами, он подчеркивает, что можно показать совместимость содержания христианской веры с человеческим разумом. Его доказательства бытия Божьего («пять путей») представляют собой в основе своей попытку показать, что христианская вера в Бога совместима с рациональными размышлениями о мире человеческого опыта. Тем не менее, Аквинат настаивает на том, что христианская вера и богословие являются в конечном итоге откликом на то, что выходит за рамки человеческого разума — Божественное откровение. Мы рассмотрим этот вопрос подробнее в соответствующем месте данной книги.
Таким образом, представляется, что в работах Фомы Аквинского общепринятое понимание веры как низшей формы знания получает прочное обоснование. Это оказало глубокое воздействие на философию религии, а также на популярное понимание природы христианской веры. Например, в популярном понимании, первое утверждение символа веры «Верую в Бога» означает немногим более чем «я верю, что существует какой-то бог». Однако, с началом Реформации шестнадцатого века была предпринята серьезная попытка возродить те аспекты библейского понимания природы веры, которые были заслонены стремлением схоластики к правильному знанию о Боге. Это особенно четко видно в акценте, который делал Лютер на сотериологических аспектах веры.
Вера и спасение
Наиболее существенный вклад в классическое евангелическое понимание веры несомненно внес Мартин Лютер. Его доктрина оправдания одной верой, правильно понимаемая, служит краеугольным камнем его духовности и богословия. К основополагающим постулатам Мартина Лютера относится то, что «грехопадение» (Быт. 1-3) является в первую очередь отпадением от веры. Вера определяется как правильное взаимоотношение с Богом (ср. Быт. 15.6). Иметь веру означает жить так, как Бог хочет, чтобы мы жили.
Лютеровское понятие о вере состоит из трех частей.
1. Вера имеет личное, а не чисто историческое обоснование.
2. Вера подразумевает доверие к обещаниям Божьим.
3. Вера соединяет верующего с Христом.
Рассмотрим каждый из этих пунктов в отдельности.
1. Вера это не просто историческое знание. Лютер утверждает, что вера, которая довольствуется лишь уверенностью в исторической достоверности евангелий, ни в коей мере не может быть названа спасительной верой. Грешники тоже вполне могут доверять историческим деталям евангелий; однако, эти факты сами по себе недостаточны для истинной христианской веры. Спасительная вера заключается в уверенности и доверии к тому, что Христос родился лично для нас и для нас совершил Свои спасительные дела.
2. Вера включает элемент доверия (fiducia). Понятие о доверии занимает видное место в реформационной концепции веры, на что указывает морская аналогия Лютера: «Все зависит от веры. Человек, не имеющий веры похож на того, кому нужно пересечь море, однако, он так напуган, что не доверяет кораблю. Поэтому, он остается на месте и не спасается, потому что он не сел на корабль и не пересек море». Вера это не просто уверенность в том, что нечто провозглашается истиной; это готовность действовать по этой уверенности. Используя аналогию Лютера, можно сказать что вера это не просто уверенность в существовании корабля — это готовность ступить на борт и полностью довериться этому кораблю.
Чему же мы должны доверять? Должны ли мы просто иметь веру в веру? Вопрос можно сформулировать точнее: кому мы должны доверять? Для Лютера, ответ на этот вопрос был совершенно недвусмысленным: вера означает готовность довериться обещаниям Божьим, честности и верности Бога, Который дал эти обещания. Эффективность веры заключается не в ее интенсивности, а в надежности Того, Кому мы верим. Значение имеет не величина нашей веры, а величие Бога. По словам Мартина Лютера:
«Даже если вера моя слаба, я тем не менее имею то же сокровище и Того же Христа, что и другие. Разницы не существует… Это похоже на двух людей, у каждого из которых есть сто гульденов. Один может носить их в бумажном мешочке, другой — в железном сундуке. Однако, несмотря на эти различия, им принадлежит одинаковое состояние. Таким образом, Христос, Которого мы с вами имеем, есть Тот же, независимо от силы или слабости вашей и моей веры».
Содержание веры значит по крайней мере столько же, а вероятно и значительно больше, чем ее интенсивность. Бессмысленно страстно доверять кому-то, кто не достоин доверия; даже частица доверия к Тому, Кто абсолютно надежен, вне всякого сомнения представляется несравнимо более предпочтительной. Доверие, однако, нельзя отнести к чему-то временному и преходящему. Для Лютера, это неизменный доверительный взгляд на жизнь, постоянная убежденность в надежности обетовании Божьих.
3. Вера соединяет верующего с Иисусом Христом. Лютер совершенно четко излагает этот принцип в своей работе «Свобода христианина», написанной в 1520 г.
«Вера соединяет душу с Христом, как невеста соединяется с женихом. Как учит нас Павел, этим таинством Христос и душа становятся одной плотью (Еф.5.31-2). И если они становятся одной плотью, и если этот брак реален — он является самым совершенным из всех браков, человеческие браки можно охарактеризовать как всего лишь жалкие его подобия — то из этого следует, что все, что они имеют, как добро, так и зло, носит общий характер. Верующий может пользоваться всем, чем обладает Христос, как если бы оно принадлежало ему; а все, что имеет верующий, Христос признает Своим. Давайте посмотрим, как это происходит, и какую пользу мы можем из этого извлечь. Христос полон благодати, жизни и спасения. Человеческая душа полна греха, смерти и осуждения. Если между ними встает вера, то грех, смерть и осуждение переходят к Христу, а благодать, вечная жизнь и спасение переходят к верующему в Него».
Вера, поэтому, не сводится к абстрактному набору доктрин. Ее можно сравнить с «обручальным кольцом» (Лютер), указывающим на взаимную преданность и союз между Христом и верующим. Это стремление всей личности верующего к Богу, которое, в свою очередь, приводит к реальному и личному присутствию Христа в верующем. Вера делает как Христа, так и Его блага — такие как прощение, оправдание и надежда — доступными верующему.
Сравнение Фомы Аквинского и Лютера
На основании этого краткого рассмотрения становится очевидным, что Фома Аквинский и Мартин Лютер имели совершенно различное понимание веры. Основные различия можно свести к следующему.
1. Аквинат склоняется к философскому подходу к вере, в то время как подход Лютера представляется более религиозным.
2. Аквинат склонен считать веру связанной с утверждениями о Боге, Лютер считает, что она связана с обетованиями Божьими.
3. Аквинат связывает веру со свидетельствами; Лютер связывает ее с личным доверием Богу.
4. Понятие о вере у Аквината можно назвать богословским, поскольку она связана у него с Самим Богом; лютеровское понятие о вере можно охарактеризовать как скорее христологическое по двум причинам Во-первых, потому что целью веры представляется соединение верующего с Христом. Во-вторых, потому что Христос стал историческим проявлением верности Бога Своим обетованиям.
МОЖНО ЛИ ДОКАЗАТЬ СУЩЕСТВОВАНИЕ БОГА?
Взаимоотношения веры и разума часто рассматриваются в свете того, можно ли доказать существование Бога, и можно ли назвать такие доказательства достаточными для того, чтобы привести неверующего к вере Хотя некоторые авторы утверждают, что дело состоит именно в этом, в христианском богословии существует общее согласие относительно того, что, хотя разум не приводит людей к вере в Бога, верующие несмотря на это, в состоянии привести сколько-нибудь рациональные причины своей веры в Него.
Большое значение имеет вклад, сделанный в эти рассуждения Фомой Аквинским. Хотя некоторые философы утверждают, что основной целью Аквината было именно доказательство существования Бога, дело состоит не в этом. Передо мной лежит экземпляр одного из стандартных изданий работы Фомы Аквинского «Summa Theologiae». В нем более четырех тысяч страниц. Его рассуждения о том, «существует ли Бог» занимают всего две страницы. В них отсутствует фраза «доказательства бытия Божия». Ее навязали рассуждениям Аквината позднейшие авторы. Совершенно ясно, что Аквинат не верит в Бога на основании каких-то рассуждений, о которых он упоминает так кратко; основным источником его веры в Бога служит Божественное откровение о Себе. Аквинат ожидает, что его читатели разделяют его веру в Бога, и им не нужно будет это с самого начала обосновывать. Австрийский философ Людвиг Витгенштейн совершенно ясно говорит об этом в свой работе «Культура и ценность»:
«Доказательством существования Бога должно в действительности быть то, посредством чего можно убедить себя, что Бог существует. Однако, я полагаю, что верующие, которые привели такие доказательства, сделали это, чтобы провести интеллектуальный анализ своих «верований» и дать им интеллектуальное обоснование, хотя они сами никогда бы не пришли к вере в результате таких доказательств».
Классическая постановка этих вопросов, на которую делаются ссылки во всех современных трудах, содержится у Ансельма Кентерберийского и Фомы Аквинского. Первый разработал то, что получило название «онтологического доказательства бытия Божия». Второй разработал «пять путей», утверждая, что бытие Бога как причины доказывается, исходя из природы как следствия. Рассмотрим каждую из этих двух концепций отдельно.
Онтологическое доказательство
«Онтологическое доказательство» было впервые выдвинуто в работе Ансельма Кентерберийского «Proslogion», которая датируется 1079 годом. (Термин «онтология» обозначает область философии, рассматривающую понятие о «бытии».) Сам Ансельм не называет свои рассуждения «онтологическим» доказательством. Для обозначения его подхода современники использовали название «довод Ансельма» (ratio Anselmi). Фактически, это доказательство, в том виде, в котором оно представлено Ансельмом, не имеет онтологического характера; да и Ансельм никогда не представлял свои рассуждения как «доказательство» существования Бога. «Proslogion» представляет собой размышления, а не логическое доказательство. В ходе своей работы Ансельм размышляет о том, насколько самоочевидной стала для него мысль о Боге, и какие следствия она может иметь.
Ансельм начинает с того, что дает крайне важное определение Бога. Бог является «Тем, выше Которого ничего нельзя представить». Это определение, которое казалось Ансельму Кентерберийскому самоочевидным (принимая во внимание его христианское понимание Бога) имеет ряд важных следствий. Ансельм выражает свою мысль в достаточно сложной форме, которая требует некоторых пояснений.
«Можно себе представить существо, которое нельзя себе представить как несуществующее. Это существо больше чем то, которое можно представить как несуществующее. Поэтому, если то существо, выше которого нельзя себе ничего представить, можно себе представить как несуществующее, то оно не может считаться тем, выше которого нельзя себе ничего представить. Однако, это непримиримое противоречие Поэтому в действительности существует существо, выше которого нельзя себе ничего представить, и Ты и есть это Существо, О Господь Бог мой… Ибо если разум может себе представить существо, большее чем Ты, то тварь поднимется выше Творца, что представляется абсурдом».
За этим доказательством не так-то легко уследить, поэтому представляется полезным, если мы упростим доказательство, чтобы вскрыть его основную мысль.
Бог определяется как «Существо, выше которого нельзя себе ничего представить». Мысль о таком существе это одно; реальность совсем другое. Мыслить о стодолларовой банкноте далеко не то же самое, что держать эту банкноту в руках — к тому же значительно менее удовлетворяющим. Основная идея Ансельма заключается в следующем: мысль о чем-то всегда остается меньшим, чем реальность. Так что мысль о Боге как «существе, выше которого нельзя себе ничего представить» содержит противоречие — потому что реальность Бога должна превосходить эту идею. Иными словами, если это определение Бога верно и существует в человеческом разуме, то соответствующая реальность также должна существовать.
В этом доказательстве существуют явные логические погрешности (хотя следует еще раз подчеркнуть, что Ансельм не считал это в первую очередь доказательством). Они были четко выявлены критиком Ансельма Гаунило, который написал отклик на работу, получивший название «Ответ от имени глупца» (ссылка на стих Пс.14.1, цитируемый Ансельмом: «Глупец говорит в сердце своем, что нет Бога»). Представьте, говорит он, остров, столь прекрасный, что более совершенного острова нельзя себе даже представить. С помощью того же доказательства, Гаунило утверждает, что такой остров должен существовать, поскольку реальность острова обязательно должна быть более совершенна чем сама идея. Точно таким же образом мы могли бы утверждать, что мысль о стодолларовой банкноте, согласно Ансельму, подразумевает, что мы держим такую банкноту в руках.
Однако, доказательство Ансельма не так-то легко отбросить. Часть его доказательства составляет утверждение, что существенным аспектом определения Бога является «Тот, выше Которого нельзя себе ничего представить». Бог принадлежит к совершенно другой категории, чем острова или сто долларовые банкноты. К Его природе относится такое важное качество как выход за рамки всего остального. Когда верующий осознает, что означает слово «Бог», тогда Бог начинает для него существовать. Вот в чем основная мысль рассуждений Ансельма: отразить, как христианское понимание природы Бога укрепляет веру в Его реальность. Это доказательство не имеет силы вне контекста веры и Ансельм не предназначал его для использования в общефилософском контексте.
«Пять путей» Фомы Аквинского
Аквинат считал, что указания на существование Бога присутствуют в общем человеческом восприятии мира. Какие же указания он находит? Основой рассуждений Аквината послужила мысль о том, что мир служит отражением Бога как своего Творца — мысль, которая получила более формальное выражение в его доктрине об «аналогии бытия». Точно так, как художник подписывает свою работу, Бог поставил на творении божественную «подпись». То, что мы наблюдаем в мире – например, признаки упорядоченности — можно объяснить, исходя из существования Бога как Творца. Бог стал одновременно его первопричиной и проектировщиком. Бог вызвал существование мира и отразил в нем свой образ и подобие.
Где же в творении нам следует искать свидетельства существования Бога? Аквинат утверждает, что упорядоченность мира служит наиболее убедительным доказательством существования Бога и Его мудрости. Эта исходная посылка лежит в основе каждого из «пяти путей», хотя особое значение она имеет в случае «телеологического доказательства». Рассмотрим каждый из «путей» отдельно.
Первый путь начинается с наблюдения о том, что вещи в мире находятся в состоянии движения или перемен. Мир не статичен; он динамичен. Этому легко привести примеры. Дождь падает с неба. Камни скатываются в долины. Земля вращается вокруг солнца (факт, между прочим, Фоме Аквинскому неизвестный). Как же пришла в движений природа? Почему она не статична?
Аквинат утверждает, что все, что движется, движимо чем-то другим Каждое движение имеет свою причину. Вещи сами не двигаются — они движимы. Каждая причина движения должна, в свою очередь, иметь причину. Таким образом, Аквинат утверждает, что в основе известного нам мира лежит целый ряд причин движения. Если не существует бесконечного числа этих причин, утверждает Аквинат, то должна существовать одна причина, находящаяся в начале этого ряда. Все остальные причины движения, в конечном итоге, восходят к этой причине. Это начало огромной цепи причинности, которую мы видим отраженной в нашем мире. Из того факта, что все находится в движении, Аквинат выводит существование единой первопричины всего этого движения, которая, заключает он, и есть Бог.
Второй путь начинается с идеи о причинности. Иными словами, Аквинат отмечает существование в мире причин и следствий. Одно событие (следствие) объясняется влиянием другого (причины). Идея о движении, которую мы кратко рассмотрели выше, служит хорошим примером причинно-следственной связи. Используя ряд доказательств, аналогичный приведенному выше, Аквинат утверждает что все следствия можно проследить к одной первопричине — Богу.
Третий путь касается существования случайных существ Иными словами, мир содержит существа (например людей), чье присутствие нельзя назвать необходимостью. Аквинат противопоставляет этому типу существ существо необходимое (присутствие которого — необходимость). В то время как Бог является существом необходимым, Аквинат утверждает, что люди относятся к существам случайным, и факт их присутствия требует объяснений. Почему мы здесь? Что вызвало наше существование?
Аквинат утверждает, что существо возникает потому, что нечто, уже существующее, вызывает его появление. Иными словами, наше появление вызывается другим существом. Мы представляем собой следствия целого ряда причинностей. Прослеживая этот ряд к его истокам, Аквинат утверждает, этой первопричиной бытия может быть лишь Тот, Чье существование является необходимостью — иными словами, Бог.
Четвертый путь начинается с таких человеческих ценностей как истина, доброта и благородство. Откуда возникли эти ценности? Что вызвало их существование. Аквинат утверждает, что есть нечто, что само по себе истинно, благо и благородно, что порождает наши идеи об истине, доброте и благородстве. У истоков этих идей, заявляет Аквинат, находится Бог, их первопричина.
Пятый и последний путь — само «телеологическое доказательство». Аквинат отмечает, что в мире проявляются черты разумного замысла. Природные процессы и объекты кажутся приспособленными к определенным целям. Они представляются спроектированными. Однако, вещи не проектируют сами себя — они порождаются и проектируются кем-то или чем-то другим Исходя из этого наблюдения, Аквинат приходит к выводу, что источник этого природного порядка заключается в Боге.
Совершенно очевидно, что большинство доказательств Аквината достаточно похожи один на другой. Каждое из них основано на прослеживании причинного ряда к его началу и отождествлении этого начала с Богом. В средние века «пять путей» Аквината подверглись критике со стороны Дунса Скота и Вильяма Оккама. Особое значение имеют следующие критические замечания.
1. Почему невозможна мысль о бесконечном причинном ряде? Например, доказательство от движения возможно лишь в том случае, если показать, что эта последовательность где-то прекращается. Согласно Аквинату, должен существовать Недвижимый Движитель, однако, он не обосновывает эту мысль.
2. Почему эти доводы доказывают существование лишь одного Бога? Доказательство от движения, например, может привести к вере в нескольких Недвижимых Движителей. Представляется, что нет причины утверждать, что существует всего один Бог.
3. Эти доводы не доказывают, что Бог продолжает существовать. Продолжающаяся последовательность событий не обязательно доказывает продолжающееся существование их причины. Доводы Фомы Аквинского, утверждает Оккам, могут привести к вере в то, что Бог существовал когда-то — но не обязательно существует сейчас. Пытаясь обойти эту трудность, Оккам разработал сложное доказательство, основанное на идее о том, что Бог продолжает поддерживать вселенную.
В конечном итоге, доводы Аквината лишь в некоторой степени подходят к утверждению, что разумно верить в Творца мира, или разумное существо, способное вызывать события в мире. Для этого все еще требуется определенная доля веры. Остается недоказанным, что этот творец или разумное существо и есть Бог, Которого знают и Которому поклоняются христиане. Доводу Аквината могут привести к вере в существование бога, напоминающего любимого греческим философом Аристотелем Недвижимого Движителя, который отдален от событий этого мира и не вмешивается в них.
ПРИРОДА БОГОСЛОВСКОГО ЯЗЫКА
Богословие — это «разговор о Боге». Но как можно описывать или обсуждать Бога на человеческом языке? Витгенштейн сформулировал это следующим образом: «Если человеческие слова не могут описать характерный аромат кофе, то как же они могут справиться с чем-то, настолько сложным как Бог?»
Аналогия
Ответ богословия на этот вопрос основан в первую очередь на идее, получившей название «принципа аналогии». Тот факт, что Бог сотворил мир, указывает на фундаментальную «аналогию бытия» («Analogia entis») между Богом и миром. В связи с отображением бытия Божия в бытии мира, между Богом и миром существует определенная связь. По этой причине, использование сущностей внутри сотворенного порядка в качестве аналогий Бога вполне оправдано. Делая это, богословие не низводит Бога до уровня сотворенного объекта или существа; оно лишь утверждает, что существует сходство или соответствие между Богом и этим существом, что позволяет последнему служить обозначением Бога. Сотворенная сущность может быть похожа на Бога, не будучи идентичной Ему.
Рассмотрим утверждение «Бог наш Отец». Аквинат говорит, что это следует понимать как то, что Бог похож на человеческого отца. Иными словами, Бог аналогичен отцу. В одном отношении, Бог похож на человеческого отца, в других отношениях не похож. Существуют черты подлинного сходства. Бог заботится о нас, как человеческий отец заботится о своих детях (ср. Мф.7 9-11). Бог является изначальной причиной нашего существования, точно так как наши отцы — непосредственной причиной нашего рождения. Бог, как и человеческие отцы, имеет над нами власть. Вместе с тем, существуют и черты подлинного различия. Бог, например, ни в коей мере не человек. Равно как и необходимость человеческой матери не указывает на необходимость матери божественной.
Совершенно ясно, о чем хочет сказать Аквинат. Божественное Самооткровение использует образы и идеи, соответствующие нашему повседневному существованию в мире, которые, однако, не низводят Бога до уровня повседневного мира. Фраза «Бог наш Отец» не означает, что Бога можно назвать всего лишь еще одним человеческим отцом. Равно как и то, что Бог относится к мужчинам. Имеется в виду лишь то, что мысль о человеческих отцах помогает нам размышлять о Боге. Они служат в данном случае аналогиями. Как и все аналогии, в некоторых вопросах они расходятся. Тем не менее, они все же представляются чрезвычайно полезным и наглядным способом размышления о Боге, позволяющим нам использовать словарный запас и образы нашего мира в описании Того, Кто выходит за его рамки.
Говоря «Бог есть любовь», мы основываемся на нашей собственной способности любить, чтобы попытаться представить эту любовь во всем ее совершенстве в Боге. Мы не низводим «любовь Божью» до уровня человеческой любви. Имеется в виду лишь то, что человеческая любовь служит указанием на любовь Божью, которую она, в некоей ограниченной степени, может отражать.
Однако, как мы все знаем из опыта, аналогии имеют свой предел Наступает момент, когда дальше проводить аналогии уже нельзя. Как же нам узнать, что они достигли своего предела? Чтобы проиллюстрировать эту проблему, вначале рассмотрим пример из другой области богословия, а затем перейдем к ее решению. В Новом Завете говорится о том, что Иисус отдал свою жизнь во «искупление» за грешников (Мк. 10.45; 1 Тим. 2.6). Что означает эта аналогия? Повседневное использование слова «искупление» («выкуп») предполагает три возможных значения:
1. Освобождение. Выкуп называется тем, посредством чего достигается освобождения человека, находящегося в плену. Когда кого-то похищают, требуют выкуп, уплата этого выкупа ведет к освобождению.
2. Плата. Выкуп — это та сумма денег, которая выплачивается для достижения освобождения пленника.
3. Тот, кому выплачивается выкуп. Выкуп обычно выплачивается тому, кто захватил пленника, или посреднику.
Таким образом, когда говорят о смерти Иисуса во искупление грешников похоже, подразумеваются эти три идеи. Однако, все ли они присутствуют в Писании? Не существует каких-либо сомнений в том, что Новый Завет провозглашает наше освобождение через смерть и воскресение Иисуса. Мы были освобождены от греха и страха смерти (Рим.8.21; Евр.2.15). Ясно также и то, что Новый Завет понимает смерть Иисуса как цену, которую нужно было заплатить, чтобы достичь нашего освобождения (1 Кор.10.45; 7.23). Наше освобождение было дорогим делом. В этих двух аспектах, библейское слово «искупление» соответствует повседневному использованию этого слова (в его современной форме «выкуп»). Однако, как обстоит дело с третьим аспектом?
В Новом Завете отсутствуют какие-либо намеки на то, что смерть Иисуса служила ценой, уплаченной кому-то (например, дьяволу) за наше освобождение. Некоторые авторы первых четырех веков, однако, доводили эту аналогию до конца, заявляя, что Бог освободил нас от власти дьявола, предложив Иисуса в плату за наше освобождение. Эта мысль часто встречается в патристических рассуждениях о значении смерти Христа. Однако, следует задать вопрос о том, не выходит ли эта аналогия за свои приемлемые пределы.
Как же узнать, не зашла ли аналогия слишком далеко? Как проверить пределы подобных аналогий? Эти вопросы волновали людей на всем протяжении христианской истории. Интересные рассуждения по этому поводу можно найти в книге британского философа религии XX в. Яна Т. Рэмси, озаглавленной «Христианские рассуждения: Некоторые логические исследования». В этой работе выдвигается идея о том, что все модели и аналогии не могут быть самостоятельными, но взаимодействуют и определяют друг друга.
Рэмси утверждает, что Священное Писание не дает нам одну единственную аналогию (или «модель») для Бога или спасения, но использует целый спектр аналогий. Каждая из этих аналогий или моделей освещает определенные аспекты нашего понимания Бога или природы спасения. Однако, эти аналогии взаимодействуют между собой. Они определяют друг друга. Они помогают нам понять пределы других аналогий. Ни одна аналогия или притча не может быть исчерпывающей сама по себе; однако, при соединении вместе, аналогии и притчи дают нам всеобъемлющее и последовательное понимание Бога и спасения.
Для прояснения этого вопроса можно привести пример того, как эти образы взаимодействуют друг с другом. Возьмем такие аналогии как «царь», «отец» и «пастырь» («пастух»). Каждая из этих аналогий несет в себе идею о власти, наводя на мысль, что это имеет фундаментальное значение для нашего понимания Бога. Цари, однако, часто действуют произвольно и не всегда во благо своих подданных. Таким образом, аналогию Бога как царя можно понять как указание на то, что Бог представляется в образе какого-то тирана. Однако, нежное сострадание отца к своим детям, предписанное Писанием (Пс.103.13-18) и полная самоотдача доброго пастыря своему стаду (Ин.10.11) показывают, что имелось в виду не это значение. Властью следует пользоваться нежно и мудро.
Таким образом, доктрина аналогии Фомы Аквинского имеет основополагающее значение для того, как мы мыслим о Боге. Она освещает манеру в которой Бог открывается нам через образы и аналогии Писания, позволяя нам понять, как Бог может стоять над миром и в то же время открываться в мире и через мир. Бог не есть объект в пространстве и времени, однако, такие лица и объекты могут помочь нам глубже понять характер и природу Бога. Бог, один из важнейших качеств Которого — бесконечность, может быть открыт посредством человеческих слов и конечных образов.
Метафора
Точная природа различий между аналогиями и метафорами продолжает вызывать споры. Аристотель определил метафору как переносное использование термина, в действительности принадлежащего чему-то другому. Такое определение представляется настолько широким, что включает в себя практически все обороты речи, включая и аналогию. В современном значении, слово «Метафора» означает нечто совершенно другое, причем полезным представляется следующее определение. Метафора относится к способам описания предмета в словах, которые наводят на мысль о другом предмете. Используя знаменитую фразу Нельсона Гудмена, это «обучение старого слова новым трюкам». Совершенно ясно, что такое определение включает и аналогию; так в чем же различия между ними?
Вновь необходимо отметить, что не существует единого мнения по этому вопросу. Возможно, рабочее решение этой проблемы можно сформулировать следующим образом: Аналогии представляются чем-то приемлемым, в то время как метафоры вызывают чувство удивления или первоначального недоверия. В качестве примера рассмотрим следующие утверждения:
1. Бог мудр.
2. Бог — лев.
В первом случае утверждается, что существует аналогическая связь между природой Бога и человеческим понятием о «мудрости». Подразумевается, что, как на лингвистическом, так и на онтологическом уровнях существует прямая параллель между человеческим и божественным понятиями о мудрости. Человеческая мудрость служит аналогией Божественной мудрости. Подобное же сравнение не вызывает никакого удивления.
Во втором случае сравнение может вызвать некоторую степень испуга. Не представляется приемлемым сравнивать Бога и льва. Как бы много не было сходных черт между Богом и львом, между ними существуют и очевидные различия. С точки зрения некоторых современных авторов, метафора смешивает сходства и различия, подчеркивая, что между двумя сравниваемыми объектами существуют как параллели, так и расхождения.
Имея в виду все вышесказанное, мы можем рассмотреть три черты метафор, которые привлекли внимание христианских богословов, последние десятилетия.
1. Метафоры подразумевают как сходство, так и различие двух сравниваемых предметов. Именно по этой причине в некоторых современных произведениях — в частности, принадлежащих перу Салли Мак-Фейг — подчеркивается метафорическая, а не аналогическая природа богословского языка. По словам Мак-Фейг:
«Метафора — это рассмотрение одного предмета как чего-то другого, представляя, что «это» является «тем», потому что мы не знаем, как мыслить или говорить об «этом», и поэтому используем «то» как способ что-то сказать об этом. Мыслить метафорически означает находить общую нить между двумя несхожими предметами, событиями и т.п., и использовать предмет, который известен больше как средство описания предмета, который известен меньше.»
Говорить о «Боге как Отце» означает пользоваться метафорой, а не аналогией; она подразумевает существенные различия между Богом и отцом, а не прямое сходство между ними (как в случае с аналогией).
2. Метафоры нельзя свести к безусловным утверждениям. Вероятно, наиболее привлекательной чертой метафор для христианского богословия можно назвать их открытый характер. Хотя некоторые литературные критики утверждают, что метафоры можно свести к набору эквивалентных буквальных выражений, другие настаивают на том, что пределы степени сравнения установить нельзя. Так, метафору «Бог как Отец» нельзя свести к набору конкретных утверждений о Боге, действительных для каждого места и времени. Она рассчитана на то, чтобы позволить будущим читателям и толкователям находить в ней новые значения. Метафора не просто изысканное описание или запоминающаяся формулировка чего-то, что мы уже знаем. Это приглашение открыть новые уровни значения, которые ускользнули от внимания других исследователей.
3. Метафоры часто имеют сильный эмоциональный подтекст. Богословские метафоры могут выразить эмоциональные аспекты христианской веры так, чтобы приспособить их для богослужения. Так, метафора «Бог как Свет» несет в себе сильный эмоциональный подтекст, включающий такие понятия как освещение, чистота и прославление. Ян Г. Барбур следующим образом описывает этот аспект метафорического языка:
«В то время как поэтические метафоры используются одномоментно, в одном контексте, для целей непосредственного выражения, религиозные символы становятся частью языка религиозного сообщества в его писании и служении, и в его непрерывной жизни и мысли. Религиозные символы выражают человеческие эмоции и чувства, и служат мощным средством для вызова отклика и поклонения».
Аккомодация
Третий подход отвергает рассуждения о точной природе богословского языка и вместо этого сосредоточивается на общих принципах, лежащих в его основе. Основные принципы этого подхода восходят к классической греческой теории красноречия, усвоенной такими авторами как Ориген. Ориген высказывает предположение, что, обращаясь к греховному человечеству, Бог испытывал те же трудности, какие испытывает человеческий отец, общающийся с маленькими детьми. «Бог нисходит к нам, приспосабливаясь к нашим слабостям, как учитель говорящий «детским языком» со своими учениками, или отец, заботящийся о своих детях и приспосабливающийся к их поведению.» Разговаривая с маленькими детьми, вам необходимо понять, что их интеллектуальные возможности ограничены. Если вы будете обращаться с ними как со взрослыми и использовать слова и идеи, выходящие за рамки их понимания и опыта, вам не удастся общаться с ними. Вам необходимо приспособиться к их возможностям.
Этот подход был принят в XVI в. Жаном Кальвином, который разработал теорию, обычно обозначаемую термином «аккомодация». Слово «аккомодация» в данном контексте означает «приспособление к нуждам человеческой обстановки и к человеческой способности понять ее». В Своем откровении, утверждает Кальвин, Бог приспосабливается к возможностям человеческого разума и сердца. Бог рисует автопортрет, который мы в состоянии понять. Кальвин проводит аналогию с человеческим оратором. Хорошие ораторы знают об ограничениях своей аудитории и соответственно приспосабливают свою манеру выступления. Для того, чтобы общение состоялось, необходимо перекрыть пропасть между говорящим и слушателем. В процессе откровения Бог вынужден нисходить до нашего уровня. Точно так, как человеческая мать наклоняется, чтобы взять своего ребенка, Всевышний наклоняется затем, чтобы достать до нас.
Примерами такой аккомодации могут послужить библейские портреты Бога. Кальвин указывает, что в Библии Бог часто изображается как имеющий уста, глаза, руки, ноги. Это могло бы навести на мысль, что Бог все же является человеком, что каким-то образом вечный и духовный Бог может уменьшиться до физического человека. (Это часто называется «антропоморфизмом» — то есть изображением Бога в человеческих формах.) Кальвин утверждает, что Бог вынужден прибегнуть к такой изобразительной форме Самооткровения из-за нашей интеллектуальной слабости. Образы Бога, представляющие Его имеющим уста или руки, можно назвать Божественным «детским языком», нисхождением Бога до нашего уровня с использованием образов, которые наш разум может осилить. Более утонченные формы описания Бога, конечно, больше соответствовали бы Его природе, — однако, мы могли бы не понять их.
Кальвин не стремился к обобщениям относительно природы богословского языка — можно ли ее охарактеризовать как аналогическую или метафорическую, или относящуюся к какой-либо другой из известных ему речевых фигур. Он в первую очередь хотел подчеркнуть, что богословский язык не обязательно следует понимать буквально. Необходимо ставить вопросы о том, что говорится, и как это говорится. Практическое исследование, имеющее очевидное научное значение, сделает этот вопрос более понятным.
В случае с библейским рассказом о творении (Быт.1), Жан Кальвин утверждает, что он приспособлен к возможностям и интеллектуальным горизонтам относительно простых и малообразованных людей; он не рассчитан на то, что быть буквальным отображением реальности. Автор Книги Бытия, утверждает он, «был призван стать учителем не только образованных людей, но и людей необразованных и примитивных; поэтому он не смог бы достичь своей цели, не снизойдя к таким грубым средствам обучения». Фраза «шесть дней творения» не означает шесть периодов по двадцать четыре часа, но представляется аккомодацией к человеческим образам мышления, имея целью обозначить длительный период времени. Аналогичным образом, «вода над твердью» служит не более чем аккомодированным способом обозначения облаков.
Таким образом, библейские рассказы о творении не следует понимать буквально. Они были «аккомодированы», приспособлены к возможностям людей. Богослов должен принять решение относительно природы и степени этой аккомодации. Таков принцип, лежащий в основе ответа Кальвина на серьезный спор, вызванный коперниковской теорией о солнечной системе, в ходе которого оказалось, что характер богословского языка имеет решающее значение. Этот вопрос представляется настолько важным, что заслуживает подробного рассмотрения, чтобы показать практическое применение рассмотренных идей.
Практическое исследование: Коперниковский спор
Одно из наиболее серьезных столкновений между богословием и естественными науками произошло в XVI веке, после опубликования коперниковской гелиоцентрической теории солнечной системы. До этого момента, общепринятым было геоцентрическое понимание, согласно которому солнце и все другие небесные тела вращались вокруг земли. Эта теория поддерживалась Библией, в которой говорилось, например, о движении солнца.
В своей работе «De revolutionibus orbium coelestrium» («О вращении небесных тел» — 1543 г.) Коперник (1473-1543 гг.) утверждал, что земля вращается вокруг солнца. Опубликование теории Коперника стало вызовом, брошенным общепринятому взгляду, а также принятому способу толкования Библии. По мере того, как научные достоинства теории Коперника становились очевидны, казалось бы, возникала угроза авторитету и достоверности Слова Божьего. Каким образом можно было примирить гелиоцентрическую теорию Коперника с явно геоцентрическим взглядом Библии?
Имеются все основания предположить, что богословский метод Кальвина мог иметь решающее значение как в поддержании коперниковской теории строения солнечной системы, так и в сохранении достоверности Библии. На первый взгляд это кажется невероятным. На протяжении последних ста лет отношение реформаторов, например Кальвина, к коперниковской гелиоцентрической теории солнечной системы подвергалось насмешкам. В своей яростно полемической и критической работе «История войны науки с богословием» (1896 г.) английский писатель Эндрю Диксон Уайт писал:
«Инициативу взял на себя Кальвин, осудив в своих «Комментариях на Книгу Бытия» всех, кто утверждал, что Земля не является центром вселенной. Он решал вопрос обычной ссылкой на первый стих девяносто третьего псалма и спрашивал: «Кто посмеет ставить авторитет Коперника выше авторитета Святого Духа».
Это утверждение повторяется одним автором за другим, включая Бертрана Рассела в его «Истории западной философии». Однако, никто не взял на себя труд проверить источники такого взгляда. Жан Кальвин не писал подобных слов и не выражал подобных чувств ни в одном из своих произведений. В действительно все происходило значительно интереснее.
Фактически, можно считать, что Кальвин внес два больших вклада в признание и развитие естественных наук. Во-первых, он поощрил научное исследование природы; во-вторых, он убрал крупное препятствие на пути развития этого исследования. Первый вклад был сделан в связи с его акцентом на упорядоченности творения; как физический мир, так и человеческое тело свидетельствуют о мудрости и характере Божьем. Таким образом, Кальвин поощрял астрономические и медицинские исследования. Они в состоянии глубже богословия исследовать природный мир и обнаружить в нем дальнейшие свидетельства упорядоченности творения и мудрости Творца.
Кальвин, таким образом, дал новую религиозную мотивировку научным исследованиям природы, которые рассматривались как средство обнаружения мудрой руки Божьей в творении. В «Бельгийском исповедании» (1561 г.) — кальвинистском исповедании веры, оказавшем особое влияние на Нидерланды (страна, которая стала особенно известной благодаря своим ученым в области ботаники и физики) — говорится, что природа «являет нам пример прекрасной книги, в которой все сотворенное, великое и малое, есть буквы, свидетельствующие о невидимых делах Божьих». Таким образом, с помощью детального изучения природы можно распознать Бога.
Эти идеи были с энтузиазмом подхвачены в Королевском Обществе, самой значительной организации по содействию научным исследованиям и образованию в Англии. Многие его члены были поклонниками Кальвина, знакомыми с его произведениями и их потенциальным значением для их областей исследования. Так, Ричард Бентли (1662-1742 гг.) в 1692 г. прочитал ряд лекций, основанных на работе Ньютона «Principia Mathematica» в которых упорядоченность вселенной, обнаруженная Ньютоном, истолковывается как свидетельство единого замысла. Здесь присутствуют недвусмысленные намеки на кальвиновское определение вселенной как «театра славы Божьей», в котором людям отведена роль благодарных зрителей. Детальное изучение творения ведет к еще большему осознанию мудрости Творца.
Однако, именно второй крупный вклад Кальвина представляет для нас здесь особенный интерес. Жан Кальвин устранил серьезное препятствие на пути развития естественных наук — библейский буквализм, который продолжает пользоваться влиянием в фундаменталистских кругах по сей день. Кальвин утверждал, что не все библейские утверждения, касающиеся Бога или мира следует воспринимать буквально, ибо они приспособлены к возможностям своих слушателей. Священное Писание, недвусмысленно говоря о вращении солнца вокруг земли, приспосабливалось к мировоззрению своих слушателей, а не делало научные утверждения о вселенной. Рассуждения Кальвина о взаимоотношениях между научными открытиями и утверждениями Библии считаются одним из его наиболее ценных вкладов в христианскую мысль. Воздействие этих идей на процесс построения научных теорий, особенно в семнадцатом веке, стало значительным. Например, английский автор семнадцатого века Эдуард Райт отстаивал гелиоцентрическую теорию Коперника против библейских буквалистов, утверждая, во-первых, что Священное Писание не интересуется физикой, а во-вторых, что его манера изложения «приспособлена к пониманию и образу речи простых людей, как няни приспосабливают свою речь к способностям маленьких детей». Оба довода восходят непосредственно к Кальвину, который, можно сказать, внес в этом вопросе основополагающий вклад в возникновение естественных наук.
ПРИСТРАСТНОСТЬ И БЕСПРИСТРАСТНОСТЬ В БОГОСЛОВИИ
До какой степени богословы должны быть «привержены» христианству? Или, ставя вопрос особенно остро, может ли христианское богословие преподаваться человеком, который сам не христианин? Является ли приверженность христианской вере необходимым качеством для тех, кто хочет преподавать или изучать христианское богословие?
Этот вопрос вызывал жаркие споры на всем протяжении христианской истории. Обычно считается, что они достигли полного своего размаха в двенадцатом веке, после основания Парижского университета. Началась публичная конфронтация между мыслителями, которые считали, что богословие должно быть заинтересованной защитой христианской веры (Бернар Клервоский), и теми, кто настаивал на том, что богословие относится к академическим дисциплинам, требующим от тех, кто занимается ими беспристрастности (Пьер Абеляр). Интересно отметить, что представители первого направления базировались в монастырях, в то время как представители второго — в университетах.
Спор остался нерешенным, поскольку каждый подход имеет ряд аргументов в свою пользу. Ниже даны основные доводы, приводимые каждой из сторон.
Вначале, рассмотрим два довода, выдвинутые в пользу беспристрастности и нейтральности.
1. В процессе поиска истины от исследователя требуется полная беспристрастность. Если ученый уже привержен какой-то теории (например, об истинности христианства), это привнесет элемент предвзятости в его оценку исследуемого материала. С эпохой Просвещения пришла идея о том, что «приверженность» и «истина» взаимно несовместимы. Судить о христианской вере имеет интеллектуальное право лишь тот, кто относится к ней нейтрально.
2. Богословие должно быть готово ставить сложные вопросы о своей интеллектуальной достоверности, методах и идеях. Критическая среда современных университетов вынуждает богословов задавать эти вопросы, которые иначе могли бы остаться незаданными. «Если бы богословию сейчас пришлось исчезнуть из университетов по причинам, которые поддерживает множество людей (что оно по сути своей связано с авторитетом и следовательно может считаться ненаучным), то это нанесло бы серьезный ущерб христианскому пониманию истины» (Вольфхарт Панненберг). То, что Дэвид Трейси подчеркивает необходимость для христианства обосновать свои претензии на истинность с помощью общепринятых методов доказательства, так же ясно говорит об этом.
Рассмотрев эти два довода в пользу нейтральности, обратим внимание на три довода в поддержку приверженности.
1. Латиноамериканские представители богословия освобождения подвергли суровой критике идею об «академической отрешенности», считая ее серьезным препятствием делу достижения социальной справедливости и политических преобразований. Если нечто можно назвать истиной, разве не должен человек быть ему предан? Основываясь частично на марксистских принципах и частично на некоторых достаточно традиционных христианских идеях, богословы освобождения утверждают, что не существует никаких противоречий между истиной и приверженностью: более того первая требует последнего.
2. В самой природе науки заложена предубежденность, осознает ли сама наука это или нет. Например, утонченный анализ природы теорий в физике и психологии, предложенный Роем А. Клоузером в своей работе «Миф о религиозной нейтральности» наводит на мысль, что предубежденность играет важную, хотя может быть и скрытую, роль в этих областях. Будучи далеко не «нейтральными», эти дисциплины, оказывается, несут в себе скрытую предубежденность. Не следует ли то же сказать и о богословии? Иными словами, даже те, кто претендует на отрешенность, в действительности действуют как рабы своих скрытых предубеждений.
3. Христианское богословие возникает как отклик на веру сообщества. Оно представляет собой, используя известную фразу Ансельма Кентерберийского «fides quaerens intellectum» (верой, ищущей понимания). Вера предусматривает приверженность. Изучать христианское богословие как чисто академический предмет, с незаинтересованной точки зрения, значит терять из виду тот факт, что христианство представляет собой провозглашение, молитву и поклонение. Если эти действия порождают богословие — и если богослов не провозглашает веру, не молится Богу и не поклоняется воскресшему Христу, он или она не могут по-настоящему понять, что же такое богословие.
Каждый из этих доводов в пользу или против нейтралитета имеет свои сильные и слабые стороны. Рассмотрим, например, предположение, что лишь тот, кто находится вне христианства, может достоверно судить о его идеях — то есть, не христианин лучше всего подходит для написания работ по христианскому богословию. Такое предположение имеет свои сильные стороны. Сторонний наблюдатель скорее всего будет ставить трудные вопросы, делать критические суждения и обращать внимание на вещи, которые самим представителям христианской веры кажутся очевидными. То, что сторонний наблюдатель не может понять внутреннею динамику христианства — например, жизни в молитве и поклонении — он не сможет уразуметь богословских явлений. Критический взгляд достигается ценой недостаточного понимания.
По этим причинам, спор о нейтральности в богословии зашел в тупик. В последние десятилетия, однако, богословие стало все больше изучаться не в университетах, а в семинариях, то есть в пристрастном окружении. С зарождением в Западной Европе, Северной Америке и Австралии мультикультурализма в светских кругах, стало все больше высказываться недовольство по поводу привилегированного положения христианского богословия в университетах. Почему особый статус должна иметь христианская — а не иудейская или исламская — богословская мысль?
Результатом этих событий в Соединенных Штатах Америки стало появление «факультетов религии» или «факультетов религиоведения», в которых упор делается на изучении целого ряда конкретных религий или религии в целом, а не одного лишь христианства. Поскольку большинство изучающих христианское богословие делают это с целью рукоположения, такая тенденция привела к массовому исходу студентов в семинарии, где преподается христианское богословие. Так, значительное число крупных богословов — включая таких видных европейских римско-католических богословов как Ганс Урс фон Бальтазар и Ив Конгар — вообще никогда не преподавали в университетах. Точно так же, многие современные американские евангелические богословы предпочитают оставаться в семинарской среде, а не работать на факультетах «религиоведения» светских университетов.
ОРТОДОКСАЛЬНОСТЬ И ЕРЕСЬ
В настоящее время термины «ортодоксальность» и «ересь» во многом потеряли свое первоначальное богословское значение. В наше время возникновение анти-авторитарных настроений привело к тому, что «ортодоксальность» (дословно «правильное мнение») стала рассматриваться как не более чем «догма, навязанная людям принудительным авторитетом», а «ересь» стала считаться жертвой нетерпимости церковных и светских властей. Как мы увидим, Вальтер Бауэр (1877-1960 гг.) выдвинул тезис о том, что формы христианства, которые в последующих поколениях считались «еретическими», были в действительности более ранними и влиятельными, чем «ортодоксальные взгляды»; Римская церковь сознательно подавила эти идеи, объявив их еретическими и утвердила свои, менее популярные идеи в качестве «ортодоксальных». Современная наука поставила под сомнение этот тезис, хотя он и сегодня продолжает пользоваться популярностью в наиболее либеральных богословских кругах.
Следует отметить, что ересь часто ассоциировалась с социальными и этническими меньшинствами: например, донатисты (группа еретиков в северной Африке в VI в.) пользовались поддержкой в основном среди туземного берберийского населения этого региона, в то время как их католические оппоненты представляли, главным образом, римских поселенцев. Хотя христианская Церковь часто впадала в искушение физического подавления своих оппонентов, как в своих рядах, так и вне их, понятие о «ереси» продолжает иметь большое богословское значение и требует более детального рассмотрения. Ниже мы постараемся рассмотреть как исторические, так и богословские аспекты понятий о ереси и ортодоксальности.
Исторические аспекты
Идеи об «ортодоксальности» и «ереси» ассоциируются в первую очередь с ранней Церковью. Как же они возникли? Следует ли считать, что ересь представляет собой вырождение ортодоксальности? В своем исследовании «Ортодоксальность и ересь в раннем христианстве» (1934 г.) Вальтер Бауэр утверждает, что основополагающее единство в ранней Церкви находилось не на уровне доктрин, а на уровне связи с одним Господом. Христианское единство заключалось в поклонении одному Господу, а не в формальном исповедании веры (которым склонна определяться ортодоксальность).
Далее Бауэр утверждает, что ряд взглядов, которые встречали терпимое отношение в ранней Церкви, позднее стали вызывать подозрения. Стал возникать ортодоксальный консенсус — взгляды, которые когда-то допускались, стали считаться неправильными. Как же было проведено это разграничение между ересью и ортодоксальностью? Вальтер Бауэр считает, что «ортодоксальность стала результатом растущей власти Рима, который все больше стал навязывать свои взгляды другим, используя термин «ересь» по отношению к взглядам, которые он отвергал. Суть тезиса Бауэра заключается в том, что различия между ересью и ортодоксальностью устанавливаются совершенно произвольно, без учета характеристик конкретных идей, лежащих в их основе. Враждебность Бауэра к идее о доктринальных нормах отражает его убеждение, что они стали позднейшим явлением в христианстве.
Более тонкий подход к этому вопросу был принят оксфордским патристом Генри Чедвиком. В своем эссе «Круг и эллипс» (1959 г.) Чедвик противопоставил патристический взгляд на ортодоксальность, который считал нормативной лишь римскую точку зрения, конкурирующему взгляду, который признавал, что все христианские общины связаны основополагающими событиями, которые произошли в Иерусалиме и продолжают иметь определяющее значение в формировании доктринальной ортодоксальности. В то время как Бауэр сосредоточивал внимание на едином центре в Риме, Чедвик высказал предположение, что образ эллипса, имеющего два центра — Рим и Иерусалим — представляется более подходящим. С исторической точки зрения, взгляд Чедвика представляется более правдоподобным.
Богословские аспекты
Спор об историческом происхождении понятий о ереси и ортодоксальности может навести на мысль, что эти идеи представляют чисто антикварный интерес. В действительности, они продолжают иметь большое богословское значение. Ересь важна с богословской точки зрения. Этот взгляд лучше всего проявился в одном из наиболее важных исследований ереси, который содержится в книге Фридриха Даниэля Эрнста Шлейермахера «Христианская вера» (1821-1822 гг.). Шлейермахер утверждал, что ересь можно назвать тем, что сохраняло внешний вид христианства, противореча, в то же время, его сути:
«Если характерная сущность христианства заключается в том факте, что в нем все религиозные чувства связаны с искуплением, достигнутым Иисусом Христом, то существует два пути возникновения ереси. Иными словами, эта основополагающая формула в целом сохраняется… однако, либо человеческая природа определяется таким образом, что искупление в строгом смысле не может быть достигнуто, либо Искупитель определяется таким образом, что Он не может достичь искупления человека».
Шлейермахеровское исследование ереси представляет такой интерес, что мы рассмотрим его подробнее, частично из-за того, что оно проливает свет на границу между ересью и неверием, и частично потому, что оно показывает, что понятие о «ереси» все еще остается необходимым в богословии, даже если само слово дискредитировано слишком частым использованием.
Если, как утверждает Шлейермахер, характерная сущность христианства заключается в том факте, что Бог искупил нас через Иисуса Христа, а не через кого бы то ни было другого или каким бы то ни было путем, то из этого должно следовать, что христианское понимание Бога, Иисуса Христа и человеческой природы должно согласовываться с этим пониманием искупления. Так, христианское понимание Бога должно заключаться в том, что Бог может достичь искупления человечества через Христа; христианское понимание Христа должно заключаться в том, что Бог может достичь нашего искупления через Него; христианское понимание человечества должно заключаться в том, что искупление возможно и подлинно. Иными словами, христианское понимание Бога, Христа и человечества должно согласовываться с принципом искупления через одного Христа.
Согласно Шлейермахеру, отрицание принципа, что Бог искупил нас через Иисуса Христа, по сути своей представляется не чем иным, как отрицанием самого христианства. Иными словами, отрицание того, что Бог искупил нас через Иисуса Христа представляет собой не что иное, как отрицание наиболее основополагающей истины, которую провозглашает христианская вера. Разграничение между тем, что относится к христианству и тем, что не относится, заключается в принятии или непринятии этого принципа. Однако, разграничение между тем, что можно назвать ортодоксальным и тем, что оценивается как еретическое, заключается в том, как этот принцип, уже принятый, понимается. Иными словами, ересь нельзя назвать формой неверия; она возникает в контексте самой веры. С точки зрения Ф. Д. Э. Шлейермахера, ересь в основе своей представляет собой «неправильную, или неподлинную форму христианской веры».
Ересь возникает, когда основной принцип принимается, но трактуется таким образом, что порождает внутреннюю непоследовательность. Иными словами, принцип допускается, но, тем не менее, неправильно понимается. Принцип может быть принят, однако, истолкован таким образом, что:
а) Христос не может достичь искупления человечества; или
б) человечество — объект оправдания — не может быть, строго говоря, оправдано.
Исследуем эти возможности.
Кто может быть искупителем? Ответ, данный на этот вопрос, должен объяснять уникальность Его служения и Его способность быть посредником между Богом и человечеством. Поэтому, должно быть существенное сходство между Христом и нами, чтобы Он мог служить посредником между нами и Богом, и в то же время в Нем должно быть что-то фундаментально отличное. Не всякий человек может стать искупителем. Ересь может возникнуть из того, что эти два постулата не утверждаются одновременно, так что утверждение одного ведет к отрицанию другого.
Если утверждать превосходство над нами Иисуса Христа, не признавая при этом Его существенного сходства с нами, теряется Его способность примирить нас с Богом, поскольку Он не имеет больше точки соприкосновения с теми, кого Он должен искупить. С другой стороны, если подчеркивать Его сходство с нами, не признавая при этом что, по крайней мере в одном отношении Он фундаментально отличается от нас, тогда сам Искупитель нуждается в искуплении. Если считать искупителя сходным с нами во всех отношениях, следует признать, что он разделяет нашу нужду в искуплении. Таким образом, либо каждый из нас в большей или меньшей степени искупитель, либо искупитель вообще не в состоянии нас искупить.
Совершенно очевидно, что доктрина искупления через Христа требует, чтобы искупитель разделял нашу общую человечность, исключая нашу нужду в искуплении. По мнению Шлейермахера, ортодоксальное христианство придерживается этого жизненно важного взгляда, настаивая на том, что Иисус Христос является одновременно Богом и человеком. Было бы значительно проще утверждать, что Иисус — просто Бог или просто человек; однако, чтобы поддержать возможность и действительность нашего искупления, необходимо признать, что оба утверждения истинны.
Из вышеприведенных рассуждений становится совершенно очевидным, что из утверждения принципа искупления через Иисуса Христа, однако, понимания личности Христа таким образом, что искупление становится невозможным, могут возникнуть две основные ереси. С одной стороны, Иисус Христос теряет точку соприкосновения со всеми теми, кого он должен искупить, — отсюда возникает ересь, известная как докетизм. С другой стороны, Христос теряет Свое существенное отличие от тех, кого Он пришел искупить и становится лишь особо просвещенным человеком — отсюда возникает ересь, которую Шлейермахер называет эвионитством.
Аналогичным образом Шлейермахер исследует вопрос о том, кто искупляется. Ответ на этот вопрос должен объяснять, почему это искупление должно прийти извне человечества — иными словами, почему мы не можем искупить себя сами. Объект искупления должен, во-первых, требовать искупления и, во-вторых, быть способными принять предлагаемое искупление. Эти два указанных аспекта данного вопроса должны утверждаться одновременно, также как и божественность и человечность Христа.
Если признать нужду человечества в искуплении и при этом отрицать наше бессилие искупить себя самим, то из этого следует вывод, что мы можем сами быть носителями своего собственного искупления. В таком случае, примирение с Богом может быть в различной степени достигнуто по крайней мере несколькими если не всеми людьми — это сразу же противоречит принципу искупления через одного Иисуса Христа. Если же совсем отвергать нашу способность принять предлагаемое искупление, то это искупление вновь становится невозможным. В самом широком смысле, эти две позиции соответствуют пелагианской и манихейской ересям.
Согласно точке зрения Фридриха Шлейермахера, четыре вышеописанные ереси следует считать четырьмя естественными ересями христианского вероучения, каждая из которых возникла исключительно из-за неверной интерпретации доктрины оправдания верой. Поэтому далеко не случайно, что именно они представляли наиболее серьезную опасность для ортодоксального понимания доктрины оправдания, вызывавшие споры в ранней Церкви.
В настоящей главе мы рассмотрели ряд вопросов, которые можно считать подготовительными для изучения всего курса христианского богословия. Ее целью было расчистить почву прежде, чем мы перейдем к рассмотрению конкретных вопросов, касающихся самой сущности богословия. Такие же замечания применимы и к следующей главе, цель которой состоит в рассмотрении источников, из которых черпает христианское богословие.
Вопросы к пятой главе
1. Необходимо ли доказывать существование Бога?
2. Как бы Вы провели разграничение между такими понятиями как аналогия и метафора?
3. Насколько убедительным вам кажется «онтологическое доказательство» бытия Божия, предложенное Ансельмом Кентерберийским?
4. Какие богословские вопросы были затронуты в ходе Коперниковского спора?
5. Нужно ли обязательно быть христианином, чтобы стать христианским богословом?

ГЛАВА 6. ИСТОЧНИКИ БОГОСЛОВИЯ
Христианское богословие, как и большинство дисциплин, исходит из целого ряда источников. В христианстве возникало множество споров, касающихся этих источников и их относительной важности для богословия. Цель настоящей главы состоит в исследовании этих источников и оценке их богословского значения.
В широком смысле слова, христианство признает существование четырех источников:
1. Писание;
2. Разум;
3. Предание;
4. Опыт.
Каждый из этих источников играет свою характерную роль в христианском богословии, и все они будут подробно рассмотрены в соответствующем месте данной работы. Начнем мы, однако, с рассмотрения идеи, имеющей основополагающее значение для богословия — идеи об откровении.
ИДЕЯ ОБ ОТКРОВЕНИИ
Центральной темой христианского богословия в течение веков служило то, что человеческие попытки в полной мере понять природу и замыслы Божьи оказываются в конечном итоге безуспешными. Хотя общепринято, что естественные знания о Боге возможны (ранние работы Карла Барта представляют собой заметное исключение из этого согласия), они ограничены как по широте, так и по глубине. Идея об откровении выражает уверенность христиан в том, что нам должно быть открыто, «какой Бог из Себя » (Эберхард Юнгель).
В 1960-е годы произошли крупные перемены в христианском богословии, в ходе которых многие традиционные области его были поставлены под сомнение и пересмотрены. Одной из таких областей стало понятие об откровении. Возникло два вопроса, каждый из которых, казалось, ставил под сомнение традиционное христианское понимание откровения. Во-первых, Ф. Г. Даунинг высказал предположение, что современный интерес к откровению вызван не самим содержанием Библии, а тем видным местом, которое занимают эпистемологические вопросы в современной философии. Видное место, занимаемое проблемами, касающимися «правильного знания» в, например, философии науки, было неправильно перенесено на богословие. Утверждали, что в качестве основной темы Библии проходит идея спасения, а не знание. Основной вопрос Нового Завета можно сформулировать следующим образом: «Что я должен делать, чтобы спастись?», а не «Что я должен знать?» В ответ на это указывали, что библейская концепция спасения часто выражается в терминах «знания», и что спасение человека считается основанным на знании о возможности спасения во Христе и о правильной реакции, которая необходима для того, чтобы это спасение состоялось. «Знание о Боге» в библейском смысле не означает лишь «информацию о Боге», а животворящее и приносящее спасение Самооткровение Бога во Христе.
Во-вторых, такие исследователи Библии, как Джеймс Барр утверждали, что вопрос об откровении имеет второстепенное значение как в Ветхом, так и в Новом Заветах. Они высказали предположение, что язык Книги Откровения не основывается и не соответствует языку остальных библейских рассказов. Однако, вскоре стало ясно, что их анализ основывается на некритическом принятии систематически разработанных идей «откровения», а не на тщательном исследовании словаря самой Книги Откровения. Не вызывает сомнений, что средневековые или современные понятия откровения не выражены открыто ни в Ветхом, ни в Новом Заветах. Однако, это ни в коей мере не указывает на то, что язык Книги Откровения либо отсутствует либо находится за пределами Священного Писания.
Не вызывает сомнений, что Новый Завет не считает откровение «выявлением ранее неизвестного Бога». В повседневном значении, слово «откровение» подразумевает «открытие чего-то во всей его полноте» или «полное выявление того, что ранее было туманным или неясным». И все же, «откровение Божие» в богословском понимании не подразумевает того, что Самооткровение Божие может быть полным. По словам Джеральда О’Коллинза:
«Откровение может происходить между людьми без полного выявления их личности. Возьмем, например, такое утверждение: «Он открыл мне свои пожелания об этом вопросе». Здесь не утверждаются какие-либо продолжающиеся личные взаимоотношения. Однако, нечто все же было выявлено, причем в той мере, которая дает некоторое представление о личности другого. Знание чего-то о личности другого не идентично незнанию ничего о нем. Не можем ли мы использовать слово «откровение» в похожем смысле и в отношении Бога, Который сообщает что-то, однако, полностью не раскрывается?»
О’Коллинз выражает здесь общее мнение христианских богословов. Например, многие авторы православного исповедания подчеркивают, что откровение Божье не отменяет тайны Божьей. Доктрина «запаса», выдвинутая Джоном Генри Ньюменом, также говорит об этом. В Боге всегда больше неизвестного, чем известного. Мартин Лютер также высказывает мысль, что Самооткровение Божье носит всего лишь частичный характер, однако, и это частичное откровение можно с уверенностью назвать надежным и правильным. С этой целью он развивает мысль о «скрытом откровении Божьем», которая стала одним из наиболее важных аспектов его «богословия креста».
В христианском богословии общепризнанно, что природа (или творение) свидетельствует о Боге как своем Творце. Это естественное знание о Боге должно быть дополнено откровением, дающем информацию, которая иначе оказывается недоступной. И все же, идея об откровении подразумевает не просто сообщение информации о Боге; она несет в себе идею о Самовыявлении Божьем. Говоря о людях, мы можем провести разграничение между «знанием о ком-либо» и «знанием кого-либо». Первое подразумевает накопление информации об этом человеке (например о его росте, весе и т. д.). Последнее со всей неизбежностью подразумевает личную связь.
В своем развитом смысле, «откровение» означает не просто передачу определенной информации, а личное Самовыявление Божье в истории. Посредством процесса Самовыявления, который достигает своего апогея и исполнения в жизни Иисуса Назарейского, Бог взял инициативу на Себя. Акцент на этом вопросе был сделан в двадцатом веке авторами, находящимися под влиянием различных типов персоналистских философий — такими как Фридрих Гогартен, Дитрих Бонхеффер и Эммануил Гирш. Эмиль Бруннер, который также принадлежит к этой группе мыслителей, подчеркнул значение доктрины воплощения для откровения: во Христе можно усмотреть личное Самовыявление Божие. Верующие, таким образом, выступают в роли «Божьих партнеров по диалогу в истории». Откровение принимает личную форму. Мы обсудим этот вопрос подробнее, рассматривая идею о личном Боге.
МОДЕЛИ ОТКРОВЕНИЯ
Как и большинство богословских понятий, «откровение» представляет собой сложную концепцию. Пытаясь пролить свет на различные его компоненты, богословы использовали различные модели откровения. Ниже мы рассмотрим четыре такие модели. Следует подчеркнуть, что их ни в коем случае не следует считать взаимоисключающими. Утверждение одной модели не обязательно подразумевает отрицание какой-либо другой из них или всех остальных. При правильном их понимании, они представляют различные акценты в христианском понимании откровения.
Откровение как доктрина
Этот подход стал характерным для консервативной евангелической и католической неосхоластических школ, и в измененной или дополненной форме продолжает пользоваться влиянием в христианстве. В то время как представители евангелической школы подчеркивают роль Писания в передаче откровения, католические неосхоласты делают значительно больший акцент на роли Предания и особенно учительного служения Церкви (magisterium). В этом смысле часто используются термины «хранилище откровения» или «хранилище истины» для обозначения накопленного в течение многих лет духовного опыта. Согласно этому подходу, откровение следует воспринимать в первую очередь (но не исключительно) предположительных.
Этот подход был подвергнут суровой критике, в первую очередь со стороны постлиберального богослова Джорджа Линдбека в его работе «Природа доктрины» (см. раздел «Постлиберализм» в главе 4). Линдбек называет такой взгляд на откровение «пропозиционистским» или «познавательным». Согласно этому взгляду, откровение рассматривается как «информационное предположение или заявку на истину об объективных реальностях». Линдбек считает, что такой подход должен быть отвергнут как надуманный и буквалистский, основанный на неверной исходной предпосылке о том, что можно определенно, исчерпывающе и навсегда сформулировать истину о Боге в форме предположения.
Критика, высказанная Линдбеком по поводу «познавательных» теорий откровения или доктрины, приобретает особую силу при ее применении к неосхоластическому пониманию откровения. Например, утверждение неосхоластического автора Германа Дикмана о том, что сверхъестественное откровение передает понятийные знания посредством утверждений, напрашивается на серьезную критику с точки зрения взглядов Линдбека. Однако, не все познавательные теории одинаково уязвимы в этом отношении. Необходимо провести четкое разграничение между взглядом о том, что исчерпывающая и недвусмысленная информация о Боге передается в откровении понятийно, и взглядом, согласно которому в доктринальных заявлениях присутствует элемент подлинного познания. Например, большинство богословов средневекового периода понимали откровение как динамичную концепцию, «восприятие божественной истины, стремящееся к этой истине». С точки зрения таких богословов, откровение дает надежное, хотя и неполное описание реальности.
Пропозициональный подход не исключает и другие подходы. Вероятно наибольшая слабость в христианском богословии обнаруживается в нежелании признать, что модели дополняют, а не взаимно исключают друг друга. Утверждение, что откровение несет в себе информацию о Боге, не отрицает, что откровение может служить проводником божественного присутствия или средством преобразования человеческого опыта.
Откровение как присутствие
Эта модель откровения ассоциируется в первую очередь с представителями диалектической школы в богословии (см. раздел «Неоортодоксия» в главе 4), находящимися под влиянием диалогического персонализма Мартина Бубера (см. в главе 7). Вероятно, наиболее значительное положение этого подхода содержится в работе Эмиля Бруннера «Истина как встреча», в которой высказывается мысль об откровении как личном общении с Богом — то есть сообщении или передаче личного присутствия Бога верующему. «Господство и любовь Божьи могут передаваться лишь посредством божественной Самоотдачи».
Бруннер считает, что в процессе откровения Бог не просто передает информацию. В откровении передается личное присутствие Бога, а не просто информация о Нем. Бруннер, основываясь на анализе взаимоотношений «Я-Ты» и «Я-Оно», проведенном Мартином Бубером, утверждает, что в откровении присутствует сильный элемент отношения. Бог воспринимается как «Ты», а не как «Оно». Откровение телеологично, оно процесс, направленный к цели или к установлению взаимоотношений между открывающимся Богом и воспринимающим человечеством.
Бруннеровская концепция «истины как встречи», таким образом, несет в себе два элемента правильного понимания откровения: оно носит исторический и личностный характер. Под первым Бруннер понимает, что истину нельзя назвать чем-то постоянным в вечном мире идей, что открывается или передается нам в процессе откровения; напротив, это нечто, происходящее в пространстве и времени. Истина возникает как акт Божий в пространстве и времени. Под вторым, Бруннер хочет подчеркнуть, что содержание этого Божественного акта состоит не чем ином, как Личности Бога, а не в комплексе идей или доктрин о Боге. Откровение Божье по сути своей представляет Самопередачу Бога человечеству. С точки зрения Бруннера, божественное откровение обязательно христоцентрично. Он противопоставляет ортодоксальной доктрине о пропозициональном откровении лютеровское утверждение о том, что Священное Писание можно сравнить с «яслями, в которых лежал Христос».
На основании этого подхода Бруннер строит критику любого понятия об откровении, представляющего его словами или утверждениями о Боге. Такие положения сводят Бога до уровня объекта, а не личности. «Никакая речь, никакое слово не могут соответствовать тайне Бога как Личности». Откровение нельзя понимать как передачу информации о Боге: «Оно никогда не является простой передачей знаний, но животворящим и жизневозрождающим общением. Таким образом, откровение понимается главным образом как сообщение или установление личных отношений.
Конечно, схожие идеи можно найти и на более ранних этапах церковной истории. Признание того, что откровение несет в себе личное присутствие, с особой четкостью выражено в гимне Джона Генри Ньюмана «Восславим Всевышнего»:
И выше благодати дар
Очистит плоть и кровь;
Сам Бог великий, Сам Господь
И суть Его — любовь.
Откровение как опыт
Третья модель строится на человеческом опыте. Считают, что Бог открывается и познается в переживаниях каждого отдельного человека. Мы остановимся на этом подходе подробнее ниже в настоящей главе, исследуя значение функции человеческого опыта как источника богословия. Одна из основных слабостей этого подхода была выявлена в критике Людвига Фейербаха (1804-1872 гг.), который утверждал, что такой опыт можно охарактеризовать немногим более чем «ощущением себя». Вскоре мы рассмотрим этот эмпирический подход значительно подробнее (см. раздел «Религиозный опыт в данной главе).
Откровение как история
Достаточно самобытный подход, ассоциируемый главным образом с немецким богословом Вольфхартом Панненбергом, строится на тезисе «откровения как истории» (см. в главе 10). По мнению Панненберга, христианское богословие основывается на анализе всеобщей и общедоступной истории, а не на внутренней субъективности человеческого существования или особом толковании этой истории. История сама есть (или обладает способностью быть) откровением. С точки зрения Вольфхарта Панненберга, откровение сводится по своему существу к общественному и всеобщему историческому событию, которое признается и истолковывается как «деяние Божье». В работе Панненберга «Догматическое исследование по доктрине откровения» эта позиция излагается в семи положениях, из которых первые пять представляют особый интерес в связи с этой моделью откровения:
1. Самооткровение Божье в Писании не происходило напрямую, как богоявление (теофания), но косвенно, через действия Бога в истории. («Богоявление» — это явление Бога во временной форме, не обязательно материальной, и его следует отличать от воплощения, в котором Бог открыл Себя постоянно в лице Христа).
2. Откровение осознается полностью не в начале, а лишь в конце самого события.
3. В отличие от особых божественных проявлений, откровение Бога в истории происходит открыто и доступно всем, кто это откровение видит.
4. Всеобщее откровение Божье не реализуется в полной мере в истории Израиля; оно впервые реализуется в судьбе Иисуса Назарейского, поскольку в этой судьбе предугадывается конец истории.
5. Явление Христа не следует считать изолированным откровением о Боге; оно исходит из самой истории отношений Бога с Израилем.
На этом основании Панненберг утверждает, что в воскресении Иисуса Христа состоит центральный акт Божественного откровения в истории; к этому взгляду мы еще вернемся в ходе нашего дальнейшего анализа воскресения.
Подход Панненберга к откровению в одинаковой мере вызвал и восхищение, и критику. Мысль о том, чтобы обосновать Евангелие на всеобщей истории представлялась дерзновенной и творческой, позволяющей богословию вернуть интеллектуальные высоты, которые многим казались утраченными и отошедшими к марксизму. В частности, это позволяло обойти ловушку, поставленную Людвигом Фейербахом (см. в конце данной главы), который утверждал, что подход Шлейермахера к откровению, основанный на человеческом опыте, представляет собой не более чем богословскую систему, построенную на человеческих чувствах. Благодаря своему обращению к истории, Панненбергу удается, утверждая, что богословие основано на истории, а не на человеческом ощущении искупления или присутствия Бога, избежать цепи рассуждений, ведущей к фейербаховскому тупику.
ЕСТЕСТВЕННОЕ БОГОСЛОВИЕ: ЕГО ЗНАЧЕНИЕ И ПРЕДЕЛЫ
Доктрина о творении дает богословское основание понятию о естественном знании о Боге. Если Бог сотворил мир, то следует ожидать, что Его творение хранит на себе печать божественной работы. Точно так, как характерный стиль художника виден в его произведениях, в творении можно рассмотреть присутствие Бога. Однако, в какой же части творения? Из всего многообразия ответов на этот вопрос, предлагаемых христианским богословием на всем протяжении своей истории, можно выделить три.
1. Человеческий разум. Августин Гиппонийский подробно рассматривает этот вопрос в своей работе «De Trinitate» («О Троице»). Его рассуждения можно свести к следующему. Если действительно можно найти божественное присутствие в истории, то его следует искать на вершине творения. Вершиной творения Божьего, утверждает Августин Гиппонийский (основываясь на Быт. 1 и 2), стал человек. Далее, на основании своих неоплатоновских исходных предпосылок, почерпнутых из его культурной среды, Августин утверждает, что вершина человеческой природы проявляется в способности мыслить. Поэтому, заключает он, можно ожидать найти следы Бога (или точнее, Троицы) в процессе человеческого мышления. На основании этих рассуждений Августин Гиппонийский разработал то, что получило название «психологических аналогий Троицы».
2. Упорядоченность мира. Мы уже видели, как доказательства бытия Божия Фомы Аквинского основываются на осознании упорядоченности мира, которая требует объяснения. Точно так же, немаловажное значение имеет и тот факт, что человеческий разум в состоянии выделить и исследовать эту упорядоченность. В человеческой природе есть нечто, что заставляет задавать вопросы о мире. И в мире есть нечто, что позволяет находить ответы на эти вопросы. В своей работе «Наука и творение», известный теоретический физик-теоретик и апологет христианства Джон Полкингхорн так комментирует этот вопрос:
«Мы настолько свыклись с мыслью о том, что мы можем понять мир, что воспринимаем ее как должное. Именно это дает возможность существовать науке. Однако, все могло бы обстоять иначе. Вселенная могла быть беспорядочным хаосом, а не упорядоченным космосом. Или могла бы иметь упорядоченность недоступную нашему разуму… Существует некая согласованность между нашим разумом и вселенной, между рациональностью, ощущаемой внутри, и рациональностью, наблюдаемой вне нас».
Существует глубокое соответствие между рациональностью, присутствующей в нашем разуме, и рациональностью — упорядоченностью, которую мы наблюдаем в мире. Так, абстрактные построения чистой математики — свободное творение человеческого разума — дают нам важный ключ к пониманию мира. Все это, утверждает Полкингхорн, представляет собой форму естественного богословия, прокладывающего путь к полному знанию христианского откровения.
3. Красота мира. Многие богословы разработали системы естественного богословия, основанные на ощущении красоты, возникающем при созерцании мира. Ганс Урс фон Бальтазар представляет тех авторов двадцатого века, которые делают акцент на богословском значении красоты. Однако, вероятно наиболее глубокое исследование этой темы принадлежит перу видного американского богослова Джонатана Эдвардса. В своей работе «Личное повествование», Эдварде так писал о своем «чистом созерцании красоты Божьей»:
«Идя туда, я смотрел на небо и облака, у меня в сознании возникло светлое чувство величия и благодати Божьей, которое я не в силах выразить. Мне казалось, я видел их в некоем сладком единении… это было сладостное, нежное, и святое величие; и в тоже время величественная кротость».
Этим чувством эстетического восхищения проникнуты автобиографические работы Эдвардса, особенно его «Сборники». Красота, которую мы воспринимаем «когда нас радует цветущий луг или легкий ветерок», служит, с точки зрения Эдвардса, указанием на святость Божью, которую Священное Писание проясняет и подтверждает, давая ей надежное богословское основание.
Здесь представлены лишь некоторые способы, с помощью которых христианские богословы пытаются описать путь, которым, как бы мимолетно это ни было, можно познать Бога через природу. Какие же взаимоотношения существуют между общими и более конкретными знаниями о Боге? Как нам следует понимать эти взаимоотношения? Одну из моделей мы рассмотрим подробно — кальвиновское разграничение между «знанием о Боге как Творце» и «знанием о Боге как Искупителе». Выбор этой модели частично определен широко распространенным мнением, что Кальвин отвергал возможность естественного знания о Боге из-за испорченности человеческого разума. Кроме того, она также может служить примером широко распространенного объяснения, даваемого богословами взаимоотношениям между естественными знаниями о Боге и знаниями, полученными из откровения.
Знание о Боге-Творце — Знание о Боге-Искупителе
Первая книга кальвиновских «Наставлений» открывается рассмотрением основополагающей для христианского богословия проблемы: Как мы можем что-нибудь узнать о Боге? Кальвин подтверждает, что общие знания о Боге можно получить во всем творении — в человечестве, в естественном порядке, в самом историческом процессе. Выделяются два источника подобных знаний: один субъективный и один объективный. Первым источником служит «ощущение божества» (sensus divinitatis) или «семя религии» (semen religionis), заложенное в каждого человека Богом. Бог наделил каждого человека каким-то внутренним предчувствием своего существования. Как будто какая-то информация о
Боге была начертана в сердце каждого человека. Кальвин определяет три следствия этого внутреннего осознания божественности: всеобщность религии (которая, в отсутствие христианского откровения, вырождается в идолопоклонство), обеспокоенность совести и благоговейный страх перед Богом. Все они, утверждает Кальвин, могут служить точками соприкосновения при провозглашении христианства. Второй источник заключается в ощущении упорядоченности мира и размышлениях о ней. Тот факт, что Бог — Творец, вместе с осознанием Божественной мудрости и справедливости, можно получить, изучая сотворенный порядок, вершиной которого является само человечество.
Важно подчеркнуть, что Джон Кальвин не высказывает каких-либо предположений о том, что знания о Боге из сотворенного порядка могут получить лишь христианские верующие. Кальвин утверждает, что любой человек с помощью рациональных размышлений о сотворенном порядке может прийти к мысли о Боге. Этот порядок представляется «театром» или «зеркалом» для показа присутствия Бога, его природы и свойств. Хотя и будучи невидимым и непостижимым, Бог желает, чтобы Его познавали в форме вещей сотворенных и видимых.
Таким образом, Кальвин поощряет естественные науки (такие как астрономия), потому что они могут в еще большей степени выявить чудесную упорядоченность творения и божественную мудрость, которой они служат свидетелями. Знаменательно то, что Кальвин не обращается к конкретно христианским источникам откровения. Его доводы построены на эмпирических наблюдениях и логических рассуждениях. Если Кальвин и использует библейские цитаты, то делает это для подкрепления общих знаний о Боге, а не для исходного утверждения этих знаний. Он подчеркивает, что существует способ выявления Бога, который в одинаковой мере доступен как христианам, так и тем, кто находится вне христианского сообщества.
Обосновав таким образом возможность общих знаний о Боге, Кальвин подчеркивает недостатки этих знаний; в качестве его собеседника в этом выступает классический римский автор Цицерон, чью работу «О природе богов», вероятно, можно оценить как наиболее значительное классическое изложение естественного знания о Боге. Кальвин утверждает, что эпистемологическое расстояние между Богом и человечеством, и без того огромное, увеличивается еще больше из-за человеческого греха. Наше естественное знание о Боге носит несовершенный характер и выглядит путанным, доходя иногда до противоречий. Цель всего естественного знания о Боге заключается в лишении человечества оправдания за то, что оно полностью игнорирует божественную волю; оно не может считаться достаточным для полного описания природы, характера и замыслов Божьих.
Подчеркнув это, Кальвин вводит новое понятие об откровении; Писание подтверждает то, что известно о Боге из природы, одновременно поясняя это общее откровение и дополняя его. «Знание о Боге, Который четко проявляется в мире и во всех сотворенных существах, яснее и понятнее объясняется в Слове». Только благодаря Писанию, верующий получает доступ к знаниям об искупительных действиях Бога в истории, кульминация которых приходится на жизнь, смерть и воскресение Иисуса Христа. С точки зрения Кальвина, откровение сосредоточивается на личности Иисуса Христа; наши знания о Боге передаются через Него. Таким образом, Бога можно полностью познать лишь через Иисуса Христа, Которого, в Свою очередь, можно познать лишь через Священное Писание; однако, сотворенный порядок дает нам для этого откровения важные моменты подтверждения.
Основная мысль здесь заключается в том, что знания о Боге-Творце можно получить как через природу, так и через откровение, причем последнее проясняет, подтверждает и дополняет то, что известно из первой. Знание о Боге-Искупителе — что для Кальвина представляет собой чисто христианское знание о Боге — можно получить исключительно из откровения, во Христе и через Священное Писание.
Хотя этот положительный подход к естественному знанию о Боге представляет мнение большинства в христианстве, необходимо признать, что существовали и другие взгляды. Вероятно, наиболее отрицательное отношение в современном христианском богословии было у Карла Барта, чей спор с Эмилем Бруннером в 1934 г. по этому вопросу привлек к себе широкий интерес.
Спор Барта — Бруннера
В 1934 г. швейцарский богослов Эмиль Бруннер опубликовал работу, озаглавленную «Природа и благодать». В этой работе он утверждал, что «задача нашего поколения богословов состоит в том, чтобы найти путь назад к разумному естественному богословию». Бруннер обосновал такой подход доктриной о творении и особенно мыслью о том, что люди созданы по «образу Божию» (imago Dei). Человеческая природа создана таким образом, чтобы служить аналогией бытию Божьему. Несмотря на греховность человечества, способность обнаружить Бога в истории сохраняется. Греховные люди сохраняют свою возможность узнавать Бога в природе и в событиях истории, и чувствовать свою вину перед Ним. Таким образом, в человеческой природе существует потенциальная «точка соприкосновения» (Anknupfungspunkt) с божественным откровением.
Эмиль Бруннер считает, что человеческая природа создана так, чтобы иметь готовую «точку соприкосновения» с божественным откровением. Откровение обращается к человеку, который уже имеет некоторое представление о том, в чем заключается это откровение. Возьмем, например, требование евангелия о «покаянии в грехах». Бруннер утверждает, что оно не имело бы смысла, если бы человек не имел некоторого представления о том, что такое «грех». Таким образом, евангельское требование о покаянии направлено к слушателям, которые уже имеют некоторое представление о том, что такое «грех» и «покаяние». Откровение приносит более полное понимание того, что означает грех — однако, делая это, оно основывается на уже существующем осознании греха человеком.
Карл Барт в гневе отверг такое утверждение. Опубликованный им ответ Бруннеру — который резко прервал их давнюю личную дружбу -имеет одно из самых коротких названий в истории богословских работ -«Нет!». Барт говорит решительное «Нет!» положительной оценке, которую дал Бруннер естественному богословию. Ему казалось, что она подразумевает, будто Бог нуждается в помощи, чтобы быть познанным, или что люди каким-то образом помогали Богу в процессе откровения. Его гневный ответ сводится к тому, что «Святой Дух… не нуждается в каких-либо точках соприкосновения кроме тех, которые Он Сам устанавливает». С точки зрения Барта, в человеческой природе не существует какой-либо внутренней «точки соприкосновения». Она относится к тому, что привносит в человека Святой Дух, а не может считаться постоянной чертой человека.
За этим спором стоит еще один вопрос, который часто остается без внимания. Спор Барта — Бруннера произошел в 1934 г., когда в Германии пришел к власти Гитлер. В основе обращения Бруннера к природе лежит идея о «чинах творения», которую можно возвести к Мартину Лютеру. По мнению Лютера, Бог осознанно установил некий порядок в творении, чтобы помешать ему впасть в хаос. Эти чины включают семью, церковь и государство. (Близкий союз между Церковью и государством в немецкой лютеранской мысли отражает эту идею). Немецкий либеральный протестантизм девятнадцатого века вобрал эту идею и разработал богословие, позволившее немецкой культуре, наряду с положительной оценкой государства, играть важную богословскую роль. Обеспокоенность Барта была частично вызвана тем, что Бруннер, возможно несознательно, положил богословское основание, позволявшее считать государство моделью Бога. А кому хотелось, чтобы моделью Бога стало государство Адольфа Гитлера?
СВЯЩЕННОЕ ПИСАНИЕ
Термины «Библия» и «Священное Писание» по существу взаимозаменяемы. Оба используются для обозначения собрания текстов, признаваемых авторитетными для христианского мышления (хотя природа и степень этого авторитета продолжает вызывать споры). Следует подчеркнуть, что в христианстве Библия является не просто предметом формального академического изучения; она также читается и толкуется в ходе богослужения, а также служит предметом размышлений и благочестивых чувств каждого христианина.
По отношению к Священному Писанию часто используется определение «каноническое». Этот термин, происходящий от греческого слова «Kanon» («правило» или «мерило»), используется для обозначения того, что с общего согласия христианского сообщества были наложены ограничения на тексты, которые могут считаться «Писанием» и следовательно, авторитетными для христианского богословия. Между римско-католическими и протестантскими богословами уже давно идет спор относительно статуса остальных текстов, которые часто называются «апокрифическими» или «второканоническими».
Сравнение содержания Ветхого Завета в Иудейской Библии с одной стороны и греческого и латинского переводов (таких, как Септуагинта и Вульгата) с другой, показывает, что последние содержат ряд текстов, которые отсутствуют в первой. Вслед за Иеронимом, реформаторы шестнадцатого века утверждали, что лишь те ветхозаветные писания могут считаться каноническими, которые были первоначально включены в Иудейскую Библию.
Таким образом, было проведено разграничение между «Ветхим Заветом» и «Апокрифами»: первый состоял из книг, которые содержались в Иудейской Библии, в то время как последний включал книги, которые имелись в Греческой и Латинской Библиях, однако, отсутствовали в Иудейской Библии. Хотя некоторые реформаторы признавали, что апокрифические книги могут быть полезны для назидательного чтения, было общепризнанно, что они не могут служить основанием для христианского богословия. В 1546 г. Тридентский собор определил «Ветхий Завет» как «те ветхозаветные книги, которые содержатся в Греческой и Латинской Библиях», сняв таким образом всякие разграничения между «Ветхим Заветом» и «апокрифом».
На практике, это разграничение не было таким важным, как это может показаться на первый взгляд. Исследование споров по этому вопросу в шестнадцатом веке показывает, что единственный богословский вопрос, действительно имевший значение был связан с тем, можно ли молится за усопших. (Апокрифическая) Книга Маккавеев поддержи-
вала эту практику, которую протестантские богословы не были склонны признавать.
ТАБЛИЦА 1. Сокращения названий библейских книг
ВЕТХИЙ ЗАВЕТ
Быт. Бытие
Исх. Исход
Лев. Левит
Чис. Числа
Втор. Второзаконие
Нав. Книга Иисуса Навина
Суд. Книга Судей израилевых
Руф. Книга Руфи
1 Цар. Первая книга Царств
2 Цар. Вторая книга Царств
З Цар. Третья книга Царств
4 Цар. Четвертая книга Царств
1 Пар. Первая книга Паралипоменон
2 Пар. Вторая книга Паралипоменон
Езд. Книга Ездры
Неем. Книга Неемии
Есф. Книга Есфири
Иов. Книга Иова
Пс. Псалтирь
Притч. Притчи Соломона
Еккл. Книга Екклезиаста, или Проповедника
Песн. Песнь песней Соломона
Ис. Книга пророка Исайи
Иер. Книга пророка Иеремии
Плач. Плач Иеремии
Иез. Книга пророка Иезекииля
Дан. Книга пророка Даниила
Ос. Книга пророка Осии
Иоил. Книга пророка Иоиля
Ам. Книга пророка Амоса
Авд. Книга пророка Авдии
Ион. Книга пророка Ионы
Мих. Книга пророка Михея
Наум. Книга пророка Наума
Авв. Книга пророка Аввакума
Соф. Книга пророка Софонии
Агг. Книга пророка Аггея
Зах. Книга пророка Захарии
Мал. Книга пророка Малахии
НОВЫЙ ЗАВЕТ
Мф. От Матфея святое благовествование
Мк. От Марка святое благовествование
Лк. От Луки святое благовествование
Ин. От Иоанна святое благовествование
Деян. Деяния святых апостолов
Иак. Послание Иакова
1 Пет. Первое послание Петра
2 Пет. Второе послание Петра
1 Ин. Первое послание Иоанна
2 Ин. Второе послание Иоанна
3 Ин. Третье послание Иоанна
Иуд. Послание Иуды
Рим. Послание к Римлянам
1 Кор. Первое послание к Коринфянам
2 Кор. Второе послание к Коринфянам
Гал. Послание к Галатам
Еф. Послание к Ефесянам
Флп. Послание к Филиппийцам
Кол. Послание к Колоссянам
1 Фес. Первое послание к Фессалоникийцам
2 Фес. Второе послание к Фессалоникийцам
1 Тим. Первое послание к Тимофею
2 Тим. Второе послание к Тимофею
Тит. Послание к Титу
Флм. Послание к Филимону
Евр. Послание к Евреям
Откр. Откровение ап. Иоанна Богослова (Апокалипсис)
Вопрос, который продолжает иметь большое богословское значение в настоящее время, касается канона Священного Писания. Предполагает ли тот факт, что Церковь составила канон то, что она имеет авторитет над Писанием? Или Церковь лишь признала и дала свое формальное согласие с авторитетом, которым уже обладало каноническое Писание? Первое предположение особенно привлекательно для католиков, второе — для протестантов. На практике, все большее признание получает мнение, что вера и Писание, люди и книга сосуществуют друг с другом, и попытки провести четкое разграничение между ними представляются несколько произвольными. Можно считать, что канон Писания органически возникает в сообществе верующих, которое уже использует и чтит его.
ТАБЛИЦА 2. Ссылки на библейские книги
Стандартный метод ссылки на Библию включает в себя три элемента. Во-первых, называется книга (обратите внимание, что термин «книга» используется даже в тех случаях, когда речь идет о послании). Затем следует порядковый номер главы, а затем номер стиха.
Книга может быть названа в полной или краткой форме. Номер главы может быть указан римскими или арабскими цифрами (в английском языке). Номера глав и стихов обычно разделяются двоеточием или точкой. Иногда, однако, номера стихов могут указываться в верхнем надстрочном ряду.
Ниже приведены наиболее часто встречающиеся в англоязычной литературе способы обозначения одного и того же высказывания апостола Павла, которое широко известно как «благодать» (2 Кор. 13.13).
2 Corinthians 13.14 II Corinthians xiii, 14
2 Cor.1314 2 Со 13:14
Обратите внимание на то, что:
1. Ссылаясь на библейские книги, не нужно проводить разграничение между Ветхим и Новым Заветом.
2. Ссылаясь на библейскую книгу, не нужно указывать ее автора.
ТАБЛИЦА 3. Термины, часто используемые в отношении Библии
пятикнижие Первые пять книг Ветхого Завета (Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие).
пять книг закона Первые пять книг Ветхого Завета (Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие).
великие пророки Первые четыре пророческие книги Ветхого Завета (Книги Исайи, Иеремии, Иезекииля и Даниила).
малые пророки Двенадцать остальных пророческих книг Ветхого Завета (Книги Осии, Иоиля, Авдия, Ионы, Михея, Наума, Аввакума, Софонии, Аггея, Захарии, Малахии).
синоптические евангелия Первые три Евангелия (от Матфея, Марка и Луки).
пастырские
послания Способ обозначения Первого и Второго Послания к Тимофею и Послания к Титу, которые затрагивают главным образом вопросы пастырского руководства и церковное устройство.
соборные
послания Те новозаветные послания, которые не обращены к каким-либо отдельным лицам или адресатам (1 и 2 послания Петра, 1, 2 и 3 послания Иоанна и Послание Иуды). В более старых работах иногда называются «общими посланиями».
Ветхий и Новый Заветы
Общераспространенные христианские термины «Ветхий Завет» и «Новый Завет» можно охарактеризовать как глубоко богословские по своей природе. Они основываются на веровании, что содержание Ветхого Завета принадлежит к периоду общения Бога с человечеством, который был каким-то образом прекращен с приходом в мир Христа в Новом Завете. Приблизительно одно и то же собрание текстов иудейские авторы называют «законом, пророками и писаниями», а христианские авторы «Ветхим Заветом». Таким образом, не существует какой-либо особой причины, кроме привычки, по которой люди, не являющиеся христианами, должны называть его «Ветхим Заветом».
К этому разграничению приводит христианская богословская структура «заветов» или «волеизъявлений». Основополагающее христианское верование заключается в том, что пришествие Христа положило начало чему-то новому, что выражается в характерном отношении к Ветхому Завету и может быть сведено к следующему: «Религиозные принципы и идеи (такие, как понятие о суверенном Боге, Который активно действует в истории) принимаются, а религиозные обряды (такие как законы о пище и жертвоприношениях) не принимаются».
Каким же образом, в таком случае, с точки зрения христианского богословия, соотносятся друг с другом Ветхий и Новый Заветы? Одним из вариантов решения был взгляд на Ветхий Завет как писания религии, которая не имеет никакого отношения к христианству. Такой подход ассоциируется, в первую очередь, с автором второго века Маркионом, который в 144 году был отлучен от Церкви. По мнению Маркиона, христианство — религия любви, в которой нет места закону. Ветхий и Новый Заветы связаны с разными Богами; ветхозаветный Бог, Который лишь создал мир, был поглощен идеей закона. Однако, новозаветный Бог искупил этот мир и Его главной заботой теперь является любовь. Согласно Маркиону, цель Христа состояла в том, чтобы свергнуть ветхозаветного Бога (который имеет очевидное и значительное сходство с гностическим «демиургом», полубожественной фигурой, которая сотворила мир) и утвердить поклонение истинному Богу благодати.
Слабые отголоски этой идеи содержатся в произведениях Мартина Лютера. Хотя Лютер утверждает что и Ветхий, и Новый Заветы описывают действия Одного и Того же Бога, он тем не менее настаивает на противопоставлении между законом и благодатью. По мнению Лютера, иудаизм полностью поглощен идеей об оправдании по трудам, считая, что можно своими достижениями добиться благоволения в глазах Божьих. В отличие от этого, Евангелие подчеркивает, что оправдание полностью зависит только от милости Божьей. Хотя указания на благодать можно найти и в Ветхом Завете (например, Ис.40-55), а в Новом Завете найти указания на закон (например, в Нагорной Проповеди, Мф.5-7), Лютер часто высказывает мысль о том, что Ветхий Завет представляет собой главным образом религию закона, в отличие от новозаветного акцента на благодати.
Позиция большинства в христианском богословии с одной стороны, делает акцент на преемственности между двумя заветами, а с другой стороны, отмечает различия между ними. Кальвину принадлежит четкое и типичное рассмотрение их взаимоотношений, к которому мы сейчас и обращаемся.
Кальвин утверждает, что между Ветхим и Новым Заветами существует фундаментальное сходство и преемственность на основании следующих соображений. Во-первых, Кальвин подчеркивает неизменность Божественной воли. Бог не может делать одно в Ветхом Завете, а затем что-то совершенно другое в Новом Завете. Между ними должно существовать основополагающее преемство действий и намерений. Во-вторых, оба завета провозглашают и прославляют благодать Божию, проявившуюся в Иисусе Христе. Ветхий Завет может лишь свидетельствовать об Иисусе Христе «из тьмы и далека»; тем не менее, он свидетельствует о том, что пришествие Христа — реальность. В-третьих, оба Завета имеют те же «знаки и таинства», свидетельствуя о той же благодати Божьей.
Таким образом, Кальвин утверждает, что оба Завета можно назвать идентичными. С точки зрения их сущности и содержания, не существует каких-либо радикальных различий между ними. Ветхий Завет занимает лишь другую в сравнении с Новым Заветом хронологическую позицию в Божественном плане спасения, однако, его содержание (при условии правильного понимания) представляет то же самое. Далее Кальвин переходит к определению пяти точек различия между Ветхим и Новым Заветами, связанных с формой, а не сущностью.
1. Новый Завет обладает большей ясностью, чем Ветхий, в частности, по отношению к вещам невидимым. Ветхий Завет имеет определенную предрасположенность к вещам видимым и осязаемым, которые могут заслонять стоящие за ними невидимые цели, надежды и ценности. Кальвин иллюстрирует эту мысль ссылкой на землю Ханаанскую: Ветхий Завет склоняется к тому, чтобы рассматривать это земное владение как самоцель, в то время как Новый Завет считает ее отражением будущего наследия, которое ждет верующих на небесах.
2. Ветхий и Новый Заветы принимают значительно отличающиеся друг от друга подходы к системе образов. Ветхий Завет использует способ отображения реальности, который, по мнению Кальвина, ведет к косвенному знакомству с истиной посредством различных речевых оборотов и наглядных образов; однако, Новый Завет позволяет непосредственно ощутить истину. Ветхий Завет представляет «лишь образ истины… тень вместо самой сущности», давая «предвкушение истины, которая однажды будет открыта»; Новый Завет представляет истину непосредственно, во всей ее полноте.
3. Третье различие между двумя заветами основано на разграничении между законом и евангелием, или между духом и буквой. В Ветхом Завете отсутствует дающая силы деятельность Святого Духа, в то время как Новый Завет способен передать эту силу. Закон может предписывать, запрещать и обещать, однако, в нем нет необходимых ресурсов для того, чтобы произвести фундаментальные изменения в человеческой природе, что, собственно, делает необходимыми эти предписания. Евангелие способно «изменять и исправлять испорченность, которая естественно существует во всех людях». Интересно отметить, что здесь отсутствует радикальная антитеза между законом и евангелием, столь характерная для Лютера (и Маркиона до него). Между законом и евангелием существует преемство, и они не находятся в диаметральной оппозиции.
4. Разрабатывая предыдущее разграничение, Кальвин утверждает, что четвертое разграничение можно вывести из различных чувств, вызываемых законом и евангелием. Ветхий Завет вызывает страх и трепет, и держит сознание в плену, в то время как Новый Завет дает людям свободу и радость.
5. Ветхозаветное откровение ограничивалось еврейским народом; новозаветное откровение охватывает по своим масштабам все человечество. Кальвин ограничивает сферу старого завета Израилем; с пришествием Иисуса Христа эти ограничения были сломлены, как и разграничения между эллинами и иудеями, между обрезанными и необрезанными. Таким образом, обращение к язычникам разительно отличает Новый Завет от Ветхого.
В ходе рассмотрения разграничений между Ветхим и Новым Заветами и превосходства последнего над первым, Кальвин осторожно допускает, что некоторые лица Ветхого Завета — например, патриархи — были в состоянии воспринять намеки на Новый Завет. Божественные замыслы и природа никогда не изменяются, они лишь проясняются в соответствии с ограничениями, накладываемыми на человеческое понимание. Дело обстояло не так, что Бог вначале решил ограничить благодать лишь еврейским народом, а потом передумал и решил открыть ее для всех остальных; эволюционный характер божественного плана раскрылся лишь с пришествием Иисуса Христа. Кальвин сводит этот общий принцип к утверждению: «Что касается всего закона, евангелие отличается от него лишь ясностью изложения». Как в Ветхом, так и в Новом Заветах показан Христос, предложена благодать Святого Духа, однако, в Новом Завете это сделано более ясно и полно.
Слово Божье
Фразы «Слово Божье» и «Слово Господне» по крайней мере столь же глубоко вошли в христианское богослужение, как и в христианское богословие. «Слово» подразумевает действие и общение. Точно так, как характер и воля человека выражаются в словах, которые он использует, так Священное Писание (особенно Ветхий Завет) подразумевает, что Бог обращается к людям, которые таким образом узнают о Его намерениях и воле в отношении их.
Термин «Слово Божье» представляется сложным и имеет множество нюансов, неся с собой целый ряд идей. В христианстве и в самом Священном Писании можно выделить три широких и четко взаимосвязанных значения этого термина.
1. Эта фраза используется по отношению к Иисусу Христу как к Слову Божьему, ставшему плотью (Ин.1.14). Это наиболее принимаемое значение этого термина в Новом Завете. Говоря о Христе как о»воплощенном Слове Божьем», христианское богословие выражает мысль о том, что воля, замыслы и природа Бога проявились в истории в личности Иисуса Христа. Именно действия, характер и сущность Иисуса Христа, а не просто слова, которые Он говорил, открывают нам природу и замыслы Божьи.
2. Этот термин также используется по отношению к «евангелию Христа» или «посланию о Христе». В этом смысле этот термин обозначает то, что Бог открыл нам через жизнь, смерть и воскресение Христа.
3. Этот термин используется в общем значении по отношению ко всей Библии, которую можно считать готовящей почву для пришествия Христа, рассказывающей о Его пришествии и исследующей значение Его жизни, смерти и Воскресения для верующих.
Такого рода соображения стоят за использованием фразы «Слово Божие» Карлом Бартом. Доктрина Барта о «троякой форме Слова Божьего» выделяет троякое движение от Слова Божьего во Христе к свидетельству об этом Слове в Писании и, наконец, к провозглашению этого Слова в проповеди верующих. Таким образом, существует прямая и органическая связь между проповедью Церкви и личностью Христа.
Повествовательное богословие
Преобладающей формой в Писании выступает жанр повествования. Какое же значение имеет этот факт для связи между Священным Писанием и богословием? Многое может сказать по этому поводу недавно разработанная концепция «повествовательного богословия».
Повествовательное богословие основано на наблюдении, что Библия не только содержит доктринальные и богословские утверждения, но и рассказывает о Боге. Например, можно сказать, что в Ветхом Завете преобладают рассказы и пересказы истории о том, как Бог вывел Израиль из Египта в землю обетованную, и все, что это означает для народа Божьего. В нем есть рассказы о битвах, любовных историях, предательствах, исцелениях, строительстве храмов и бедственных осадах.
Аналогичным образом, в Новом Завете также преобладают рассказы об искупительных действиях Бога в истории, на этот раз основанные на жизни, смерти и воскресении Иисуса Христа. Что означают эти рассказы для христиан? Какое влияние это оказывает на то, как они мыслят и действуют? Полезно, например, рассматривать послания Павла как систематические попытки сформулировать значение рассказа об Иисусе Христе для христиан.
Именно такие соображения стояли за возникновением одного из наиболее важных богословских движений за несколько последних десятилетий — повествовательного богословия. Оно развилось, главным образом, в Северной Америке, причем многие наблюдатели усматривают особенно близкие связи этого движения с Йельской богословской школой и такими ее авторами, как Ганс Фрей, Джордж Линдбек и Рональд Тиман. Хотя термин «повествовательный богослов» не получил общего признания, повествовательное богословие, начиная с 1970-х годов, стало оказывать большое воздействие на значительную часть англоязычных богословов. Основной чертой повествовательного богословия можно назвать особое внимание к повествованиям, или рассказам, в их связи с христианским богословием. Как мы увидим, это оказалось особенно интересным и важным в придании богословию нового чувства направленности, и особенно в установлении часто пренебрегаемой связи между систематическим богословием и изучением Священного Писания.
Истоки этого движения сложны. Одним из его наиболее важных источников стал труд человека, который не был ни богословом, ни исследователем Библии, но специалистом по светской литературе. В своей работе «Мимезис Представление реальности в западной литературе», Эрих Ауэрбах сравнил сцены из произведений классической литературы, например «Одиссеи» Гомера, с рядом библейских мест, взятых как из Ветхого, так и из Нового Заветов. Ауэрбах вновь и вновь приходит к выводу, что библейские повествования обладают большей глубиной истории, времени и сознания. В них присутствует глубина реализма, которая отсутствует в других работах этого периода. Ауэрбах указал, таким образом, на повествовательное качество Писания как его отличительную черту, заложив основу ее богословского использования, которое не заставило себя долго ждать.
Собственно богословские корни повествовательного богословия можно проследить к работам Карла Барта, который придал Писанию как «рассказу о Боге» новое достоинство и значение. Другие высказывают предположение, что основной толчок движению, особенно в Северной Америке, придала работа Г. Ричарда Нибура «Значение откровения» (1941 г.). Постоянное внимание Нибура на откровении Божьем в истории позволило ему заметить, что повествование служит наиболее приемлемым способом выражения этого откровения. Бог избрал открыться в истории и исторических формах (например, во время исхода из Египта или в истории Иисуса Христа). Поэтому, наиболее подходящей литературной формой для представления этого откровения представляется повествование — рассказ. (Следует подчеркнуть, что слово «рассказ» не предполагает вымысел). Свидетельством этому могут послужить как Ветхий, так и Новый Заветы, с их постоянным использованием повествований для выражения божественной вовлеченности и откровения в человеческой истории.
Однако, со времен эпохи Просвещения восемнадцатого века, с его упором на общедоступных рациональных истинах (см. в разделе «Разум» данной главы), эти взгляды встречали пренебрежительное отношение. Один из наиболее значительных вкладов в их возрождение сделал йельский богослов Ганс Фрей в его пользующейся заслуженной известностью работе «Затмение библейского повествования». Фрей указал, как стремление Просвещения к сведению богословия к общим рациональным концепциям привело к забвению повествовательного качества библейских писаний. По мнению представителей эпохи Просвещения, богословие касается общих принципов, которые можно установить с помощью разума. Нет необходимости обращаться к истории, разве что используя ее во вспомогательной роли. Похожий подход стал ассоциироваться с Рудольфом Бультманом (1884-1976 г.г), который положил начало движению «демифологизации» (см. в главе 16). В основе этого движения лежит идея о том, что можно выделить вневременное значение Иисуса, которое Бультман усматривает в послании об Иисусе, в библейских повествованиях, Его касающихся. Демифологизация, чем бы она еще ни была, в основе своей представляется не более чем попыткой дойти до подлинного значения повествования об Иисусе, чтобы оставить эти повествования в стороне. После того, как вневременное значение Иисуса будет установлено, библейские повествования о Нем уже не будут играть какой-либо полезной роли.
Не случайным, вероятно, стал тот факт, что смерть Бультмана в 1968 г. совпала с оживлением интереса к повествовательному качеству Писания. К этому времени, радикальная критика христианства, раздававшаяся на протяжении 1960-х годов, которая, вероятно, нашла свое наиболее известное выражение в движении «смерти Бога» (см. раздел «Смерть Бога?» в главе 7), уже исчерпала себя. Казалось, настало время для возрождения веры. Среди тех авторов, которые видели в повествовательном богословии ключ к этому возрождению, можно отметить следующих: Ганс Фрей, Джеймс Густафсон, Стэнли Хауэрвоз, Джордж Линдбек и Рональд Тиман, по отношению к которым иногда используется собирательное название «постлиберальные мыслители» (см. раздел «Постлиберализм» в главе 4). Следует, однако, подчеркнуть, что повествовательное богословие ни в коей мере нельзя описать как четко определенное движение: трудно (и, возможно, бессмысленно) прочно связывать с этой категорией конкретных богословов.
Каковы же в таком случае преимущества и недостатки этого подхода? Почему у него появилось такое количество последователей в академическом богословии? Нижеуказанные соображения имеют большое значение для понимания привлекательности этого подхода, особенно среди авторов, стремящихся утвердить центральное место Священного Писания в современном богословии.
1. Повествование является основным литературным жанром в Писании. Некоторые современные авторы даже высказывают предположение, что оно представляет собой единственную литературную форму Писания — очевидное, хотя и вполне понятное, преувеличение. Оно встречается в нескольких формах: ветхозаветные истории, евангельские рассказы о жизни Иисуса, притчи, которые рассказывал Сам Иисус — все они служат примерами повествований. Подход к богословию с повествовательной точки зрения потенциально означает значительно большую верность самому Писанию, чем в случае более теоретического взгляда. Другие значительные христианские документы -например, символы веры — все делают акцент на повествовании, особенно при утверждении веры в Иисуса Христа. Утверждать веру в Иисуса Христа означает утверждать веру в повествование о Его рождении, распятии, смерти, воскресении и вознесении, в непрерывный рассказ, сконцентрированный на Иисусе Христе и бросающий свет на Его личность и значение.
2. Этот подход избегает притупляющего чувства абстрактности, который часто считается характерной чертой многих академических богословских работ. Абстрактный, обобщающий взгляд отодвигается в сторону. Вместо него, повествовательное богословие приглашает нас поразмышлять об истории — живом, запоминающемся рассказе о том, что действительно произошло (например, рассказе об Иисусе Христе)или о том, что можно рассматривать как действительно произошедшее(например, притчи Иисуса). Здесь присутствует обращение к воображению (этот пункт особенно подчеркивают такие авторы как К. С. Льюис),к чувству реализма, которые часто заметно отсутствуют в богословии.
3. Повествовательное богословие утверждает, что Бог встречается нам в истории и обращается к нам как ее участник. Доктрина воплощения гласит, что рассказ об Иисусе Христе является также рассказом о Боге. Повествовательное богословие объявляет, что Бог вступил в наш мир пространства и времени, что Он действительно вошел в историю, что Он встречает нас там, где мы есть. Систематическое богословие часто создает впечатление, что Бог дал нам набор идей, как будто откровение служит своего рода банком данных (см. раздел «Модели Откровения» в данной главе). Повествовательное богословие позволяет нам укрепить основополагающий взгляд о том, что Бог действительно участвует в нашей истории. Рассказ о Боге пересекается с нашей историей. Мы можем понять нашу истории, соотнося ее с повествованием, которое мы читаем в Священном Писании.
Поразительно, что этот аспект повествовательного богословия оказал значительное воздействие в области этики. Стэнли Хауэрвоз, вероятно, представляет собой наиболее видного исследователя из группы авторов, занимающихся вопросами этики, которые утверждали, что евангельские повествования дают модель поведения, которая соответствует христианской вере. Рассказ об Иисусе, например, устанавливает образ поведения, характерный для христианских верующих. При повествовательном подходе, этика получает прочное основание в реальной жизни. Евангелие описывает в первую очередь не набор нравственных принципов, а влияние встречи с Богом на жизни отдельных людей и историю народов. Соотнеся эти рассказы друг с другом, библейские авторы получили возможность объявить: «Это стало результатом преобразования благодатью Божьей. Это демонстрирует правильную модель христианского поведения».
4. Повествовательный характер Священного Писания позволяет нам оценить, как эффективно Писание передает несоответствие между ограниченными знаниями персонажей рассказов и всеведением Божьим. В своей работе «Искусство библейского повествования» (1985 г.) Роберт Олтер говорит об этом следующим образом: «Библейский рассказ можно считать опытным исследованием пределов нравственных, духовных и исторических знаний, проделанный путем изучения контраста между ограниченными знаниями персонажей и божественным всеведением, которое повествователь утверждает спокойно и твердо». Вероятно, наиболее ярким примером этого в Ветхом Завете служит книга Иова. Повествовательная структура Писания позволяет увидеть рассказ с точки зрения Бога и оценить взаимодействие между человеческим невежеством или неправильным пониманием ситуации и ее реальным положением, рассматриваемым с божественной точки зрения.
До сих пор, мы рассматривали преимущества повествовательного богословия. Однако, это движение имеет и свои сложности. Например, можно ли считать христианское повествование единственным авторитетным рассказом? Или существуют другие рассказы, которые могут претендовать на авторитетность? Все вышесказанное наводит на мысль, что повествовательное богословие кажется особенно привлекательным для консервативных богословов. Однако, его находят привлекательным и многие либеральные богословы, потому что оно не претендует на исключительность или всеобщность; другие рассказы (например, индуистские) могут предположительно считаться имеющими равную авторитетность (см. в начале главы 15). Действительно, вопрос об авторитетности Священного Писания часто обходится во многих современных богословских кругах, особенно тех, которые сочувственно относятся к либерализму и постмодернизму (см. разделы «либеральный протестантизм» и «Постмодернизм» в главе 4).
Однако, более серьезной трудностью представляется, вероятно, вопрос об истине в повествовании. Повествовательное богословие сосредоточивает свое внимание на литературной структуре Священного Писания. Поэтому, оно склонно игнорировать некоторые исторические факторы. При сосредоточенности на литературной структуре Писания, простой исторический вопрос — «Является ли это истинным? Действительно ли это произошло?» — остается без внимания. Как можно отличить вымысел от истории? И то, и другое обладает повествовательной структурой — однако, они имеют совершенно различный историческую и богословскую ценность. Этот вопрос привлек дополнительное внимание в связи с недавним возникновением постмодернизма, который утверждает, что невозможно определить, можно ли считать данное толкование Писания истинным или ложным. Обращение к «повествованию» Писания не дает ответа на этот жизненно важный вопрос.
Методы толкования Писания
Каждый текст требует толкования; не составляет исключения и Писание. В определенном смысле, историю христианского богословия можно считать историей толкования Библии. Ниже мы рассмотрим некоторые подходы к библейскому толкованию, которые, вероятно, вызовут интерес у студентов-богословов. Совершенно ясно, однако, что обширность этого предмета делает совершенно невозможным что-либо, кроме выборочного обзора этого вопроса.
Рассмотрим вначале патристический период. Александрийская школа толкования основывалась на методах, разработанных иудейским автором Филоном Александрийским (ок.30 г. до Р.Х. — ок.45 г. от Р.Х.) и ранних иудейских традициях, которые позволяли заменить буквальное токование Писания обращением к аллегории. Однако, что же такое аллегория? Греческий философ Гераклит определил ее как «говорить одно, а подразумевать нечто другое». Филон утверждал, что необходимо смотреть глубже поверхностного смысла Писания, чтобы найти там смысл более глубокий, который лежит под поверхностью текста. Эти идеи были подхвачены группой александрийских богословов, из которых можно выделить Климента Александрийского, Оригена и Дидима Слепого (которого Иероним называл Дидимом Зрячим, из-за духовного зрения, которое стало результатами применения им аллегорического метода толкования Библии).
Размах аллегорического метода можно увидеть в толковании ключевых ветхозаветных образов Оригеном. Завоевание Иисусом Навииом земли обетованной в аллегорическом толковании соответствует покорению Христом греха на кресте, точно так как жертвенное законодательство в Книге Левит указывало на будущие духовные жертвоприношения христиан. На первый взгляд может показаться, что это представляет собой вырождение в «eisegesis», в котором толкователь видит в библейском тексте то, что он хочет видеть. Однако, как указывают работы Дидима (обнаруженные на полевом складе боеприпасов в Египте в ходе второй мировой войны), дело не должно обязательно сводиться к этому. Представляется, что образовался определенный консенсус по поводу образов и текстов Ветхого Завета, которые следовало толковать аллегорически. Например, Иерусалим регулярно рассматривался как аллегория христианской Церкви.
В отличие от этого, Антиохийская школа делала акцент на толковании Писания в свете его исторического окружения. Эта школа, среди наиболее видных представителей которой можно назвать Диодора Тарсского, Иоанна Златоуста и Феодора Мопсуэстского, подчеркивала историческое расположение ветхозаветных пророчеств, которое отсутствует в произведениях Оригена и других представителей александрийской традиции. Так, Феодор, рассматривая ветхозаветные пророчества, подчеркивает, что пророческая проповедь относится не только к тем, кому она адресована, но имеет также широкое значение для всего христианского мира. Каждое пророчество следует толковать как имеющее одно последовательно-историческое или буквальное значение. Как следствие, Феодор истолковал относительно небольшое количество ветхозаветных пророчеств как относящихся непосредственно к Христу, в то время как александрийская школа считала, что во Христе нашло свое выражение скрытое содержание многих ветхозаветных мест, как пророческих, так и исторических.
В Западной Церкви можно рассмотреть возникновение несколько другого взгляда. Во многих своих работах, Амвросий Медиоланский разрабатывал троякое понимание смысла Писания: наряду с естественным значением, толкователю удалось выделить нравственное значение и рациональное или богословское значение. Августин следовал этому подходу, однако, высказывался в пользу двоякого смысла — дословно- человеческо -исторического и аллегорическо- мистическо -духовного -хотя и признавал, что некоторые места обладают обоими значениями. «Высказывания пророков имеют троякий смысл, поскольку одни относятся к земному Иерусалиму, другие к небесному граду, третьи к обоим.» Нельзя понимать Ветхий Завет на чисто историческом уровне; ключ к его пониманию лежит в его правильном толковании. Среди основных параллелей «духовного» толкования можно упомянуть о следующих: Адам представляет Христа; Ева представляет Церковь; Ноев ковчег представляет крест; дверь Ноева ковчега представляет пронзенный бок Христа; город Иерусалим представляет небесный Иерусалим.
Можно приложить максимальные усилия, чтобы с различным успехом выявить эти скрытые значения богодухновенного Священного Писания. Однако, мы все твердо придерживаемся принципа, что все эти исторические события и повествования о них в определенном смысле предвосхищают события будущие, и их всегда следует толковать с ссылкой на Христа и Его Церковь.
Используя подобный анализ, Августину удается подчеркнуть единство Ветхого и Нового Заветов. Они служат свидетельствами той же веры, хотя их способы выражения могут отличаться (идея, разработанная Жаном Кальвином). Августин выражает эту идею в словах, которые приобрели большое значение для библейского толкования, особенно для установления связи между Ветхим и Новым Заветами: «Новый Завет скрыт в Ветхом Завете; Ветхий Завет становится понятным через Новый Завет» (In Vetere Novum latet et in Novo Vetus patet).
Разграничение между буквальным или историческим смыслом Писания с одной стороны, и более глубоким духовным или аллегорическим смыслом с другой стороны, стало общепринятым в Церкви а период раннего средневековья. Стандартный метод толкования Библии, использованный в средние века, обычно называется Quadriga или «четвероякий смысл Писания». Истоки этого метода лежат в разграничении между буквальным и духовным значениями. Писание обладает четырьмя значениями. Наряду с буквальным значением, можно выделить еще три небуквальных: аллегорическое, определяющее, во что должны верить христиане; тропологическое или нравственное значение, определяющее, что христиане должны делать; и аналогическое значение, определяющее, на что должны надеяться христиане. Четырьмя смыслами в Писании, таким образом, представляются следующие:
1. Буквальный смысл Священного Писания, при котором текст понимается буквально.
2. Аллегорический смысл, при котором определенные места Писания истолковывались как положения доктрины. Эти места обычно либо туманны, либо их буквальный смысл, по богословским причинам, неприемлем для их читателей.
3. Тропологический или нравственный смысл, при котором такие места истолковывались как дающие нравственное руководство для христианского поведения.
4. Апагогический смысл, при котором библейские тексты истолковывались как основание для христианской надежды, указывающие на будущее исполнение божественных обетовании в Новом Иерусалиме.
Потенциальных слабостей такого подхода удалось избежать, утверждая, что на основании небуквального смысла Писания можно верить лишь в то, что вначале было установлено, исходя из его буквального смысла. Этот акцент на приоритете буквального смысла Писания можно рассматривать как скрытую критику аллегорического подхода принятого Оригеном, который позволял толкователям Писания приписывать любому месту любое «духовное» значение, которое они хотели. По словам Лютера, изложившего этот принцип в 1515 г.: «В Писании никакая аллегория, тропология или анагогия не может быть оправданной, если вначале эта же самая истина не была изложена буквально в другом месте. Иначе Писание может превратиться в объект для шуток».
Мартин Лютер полностью осознавал вышеуказанные разграничения и, не колеблясь, использовал их в полной мере в своих толкованиях Библии. В своем анализе Псалтири он выделает в Ветхом Завете восемь смыслов. Эта поразительная утонченность (которая некоторым читателям может показаться типичной для схоластики) возникает из соединения четырех смыслов с мнением, что каждый из этих смыслов может истолковываться исторически или пророчески. Лютер утверждает, что нужно провести разграничение между тем, что он называет «мертвящей буквой» (litera occidens) — иными словами, глубоко буквальным или историческим прочтением Ветхого Завета — и «животворящим духом» (spiritus vivificans) — иными словами, прочтением Ветхого Завета с учетом его духовных нюансов и пророческих оттенков. В качестве рабочего примера рассмотрим лютеровский анализ ветхозаветного образа с использованием восьмеричной схемы толкования.
В роли интересующего нас образа выступает гора Сион, которую можно истолковать либо сугубо в историческом и дословном смысле, как указание на древний Израиль, либо в пророческом смысле, как указание на новозаветную Церковь. Лютер приводит следующие возможности ее истолкования:
1. Исторически, согласно «мертвящей букве»:
(а) буквально: земля Ханаана;
(б) аллегорически: синагога, или видный ее представитель;
(в) тропологически: праведность фарисеев и закона;
(г) анагогически: будущая слава на земле.
2. Пророчески, согласно «животворящему духу»:
(а) буквально: народ Сиона;
(б) аллегорически: Церковь, или видный ее представитель;
(в) тропологически: праведность веры;
(г) анагогически: вечная слава на небесах.
Quadriga представляла собой важный компонент академического изучения Библии на схоластических богословских факультетах университетов. Однако, она не была единственной возможностью для толкователей Библии в первые два десятилетия шестнадцатого века. Действительно, можно утверждать, что Лютер был единственным реформатором, который серьезно пользовался этим схоластическим подходом к толкованию. Значительно более влиятельным в реформационных и гуманистических кругах периода ранней реформации был подход предложенный Эразмом Роттердамским, к которому мы сейчас обращаемся.
В работе Эразма «Руководство христианского воина» уделяется серьезное внимание разграничению между «буквой» и «духом» — то есть, между словами Священного Писания и их настоящим значением. Особенно в Ветхом Завете, слова текста можно уподобить оболочке, содержащей ядро истины, но не идентичной ему. Поверхностное значение текста часто скрывает более глубокий смысл, раскрытие которого представляет собой задачу просвещенного и ответственного экзегета. По мнению Эразма, толкование Библии это выявление скрытого смысла Писания, а не его буквы. Здесь можно усмотреть заметное сходство с упомянутой выше александрийской школой.
В своих основных интересах Ульрих Цвингли следует за Эразмом. От толкователя Библии требуется установление «естественного смысла Писания» — который не обязательно совпадает с буквальным смыслом Писания. Гуманистическое прошлое Цвингли позволяет ему выделить различные речевые обороты, в первую очередь аллойозы, катахрезы и синекдохи. Для прояснения этого положения приведем пример. Возьмем слова Христа на тайной вечере, когда Он, преломив хлеб, сказал: «Сие есть Тело Мое» (Мф.26.26). Под буквальным значением этих слов следует понимать «этот кусок хлеба является Моим Телом», однако, естественный их смысл заключается в том, что «этот кусок хлеба обозначает Мое Тело» (см. в разделе «Евхаристия» в главе 14).
Хорошей иллюстрацией поисков более глубокого смысла Писания (в отличие от поверхностного значения), которые вел Цвингли представляется рассказ об Аврааме и Исааке. Исторические детали слишком легко принимаются за его настоящее значение. Однако, как утверждает Цвингли, настоящий смысл этого рассказа можно понять только в том случае, если рассматривать его как пророческое предвосхищение рассказа о Христе, в котором Авраам представляет Бога, а Исаак служит образом (или, строго говоря, прообразом) Христа.
С началом современного периода, наука толкования Библии стала значительно более сложной, отражая растущее признание в академических кругах новых рациональных методов толкования, основанных на исходных предпосылках периода Просвещения. За недостатком места в настоящей работе невозможно должным образом рассмотреть это явление. Представляется полезным, однако, отметить некоторые общие тенденции в толковании Библии за последние два или два с половиной века. Под влиянием Просвещения, в академическом библейском толковании образовалось четыре основных направления.
1. Рациональный подход, изложенный в произведениях Г. С. Реймаруса. Он считает, что и Ветхий, и Новый Заветы основаны на целом ряде сверхъестественных вымыслов. Подвергнув их радикальному логическому разбору, он утверждает, что сверхъестественные элементы в Библии не следует воспринимать всерьез. Поэтому, необходимо толковать Писание на строгой рациональной основе, как утверждающее (хотя и несколько запутанно) всеобщие истины религии разума После общего падения доверия, как к всеобщности, так и к богословской компетентности разума в последние годы, привлекательность этого подхода значительно уменьшилась.
2. Исторический подход, рассматривающий Писание как рассказ о происхождении христианства. Фердинанд Кристиан Бауэр, вероятно наиболее видный ранний представитель этого взгляда, утверждал, что непозволительно более объяснять происхождение христианской веры ссылками на «единородного Сына Божьего, сошедшего с вечного престола Троицы на землю и ставшего человеком в утробе девы». Вместо этого, Бауэр утверждал, что можно объяснить происхождение христианства в рациональном и несверхъестественном свете. Полагая, что гегельянство может послужить в качестве ключа к объяснению происхождения христианства, Ф. К. Бауэр обращается непосредственно к его философии истории как альтернативе традиционным рассказам о происхождении христианской веры, и в этом свете истолковывает Новый Завет С упадком гегельянства, влияние Бауэра также уменьшилось.
3 Социологический подход. К 90-м годам девятнадцатого века, многие либеральные христиане потеряли интерес к вопросам христианской доктрины и богословия, и стали исследовать более широкую категорию «религия в целом» — эта тенденция лежит в основе образования факультетов «религиоведения» во многих западных университетах. Религия относится к общественным явлениям; касаясь значительно большего, чем «идеи» как таковые, она подпадает под категорию «социальной истории». Таким образом, была открыта дорога социологическому подходу к толкованию Библии, который рассматривал христианство как конкретное проявление общего феномена — религии Примером такого подхода может служить работа сэра Джеймса Джорджа Фрейзера «Золотая ветвь» (1890-1915 гг.), в которой к Библии в беспрецедентном масштабе применяются методы сравнительной антропологии (изучения народов и их традиций).
4. Литературный подход, стремящийся отдать должное конкретным литературным категориям Священного Писания. Одним из таких его проявлений, которое в последнее время пользуется большим влиянием, является повествовательное богословие, подробно рассмотренное выше в настоящей главе.
Теории богодухновенности Писания
Понятие о том, что особый статус Писания в христианском богословии основан на его божественном происхождении, сколь туманно это ни было бы выражено, можно рассмотреть как в Новом Завете, так и в последующих размышлениях о нем. Важным элементом любых рассуждений о том, каким образом Писание богодухновенно, и какое значение этому следует придавать, представляется отрывок 2 Тим. 16-17, в котором Писание определяется как «богодухновенное» (theopneustos). Эта идея часто встречается в раннехристианской мысли, и не считается спорной. Грекоязычный еврейский философ Филон Александрийский (ок 30 г до Р.Х. — ок.45 г. от Р.Х.) считал Писание полностью богодухновенным и утверждал, что авторы библейских книг были пассивными орудиями сообщения божественной воли.
Этот вопрос стал фигурировать как потенциально спорный во времена Реформации, особенно в произведениях Жана Кальвина. Кальвин стремился отстоять авторитет Писания перед двумя группами людей. С одной стороны, перед теми, кто принадлежал к католическому крылу Церкви, которые утверждали, что авторитет Писания основан на факте признания Писания Церковью. С другой стороны, перед более радикальными евангелистскими авторами, например анабаптистами, которые утверждали, что всякий человек имеет право игнорировать Писание полностью, предпочитая ему некое личное божественное откровение. Кальвин объявил, что Дух действует через Писание (а не в обход его, как считали радикалы), и что Дух, вдохновляя его, придает непосредственную авторитетность Писанию, снимая, таким образом, необходимость какого-либо внешнего обоснования этой авторитетности (например, церковного).
Эта проблема приобретает чрезвычайную важность, поскольку она указывает на то, что реформаторы не считали вопрос о богодухновенности связанным с устаревшей исторической достоверностью или фактической неточностью библейских текстов. Кальвиновская доктрина об аккомодации подразумевает, что Бог открыл Себя в формах, приспособленных к возможностям сообществ, которые это откровение получали; так, в случае с Быт 1 Кальвин высказывает предположение, что целый ряд идей — таких как «дни творения» — является лишь аккомодированным способом выражения, своего рода божественной «детской речью» Развитие в протестантизме идей о «непогрешимости Библии» можно проследить к Соединенным Штатам середины девятнадцатого века. С началом эпохи Просвещения, идея о том, что Библия имеет особый статус, стала ставиться под сомнение, главным образом, из-за рационалистических исходных посылок того периода и усиления интереса к критическому исследованию Библии. Интерес представляет целый ряд подходов к вопросу о богодухновенности, которые были приняты в течение этого периода.
1 И. Г. Гердер, находясь под глубоким влиянием мировоззрения романтизма, утверждал, что идею о богодухновенности следует понимать в художественном или эстетическом смысле. В своей работе «Дух еврейской поэзии» (1782-1783 гг.) Гердер высказал предположение, что наиболее подходящей моделью библейской богодухновенности могут послужить произведения искусства. Точно так, как можно назвать «вдохновенными» великий роман, поэму или картину, эту же идею можно применить и к Писанию. «Вдохновенность», таким образом, рассматривается как человеческое достижение, а не дар Божий.
2. Старая Принстонская школа, представленная Чарльзом Хеджем(1797-1878 гг.) и Бенджамином Б. Уорфилдом (1851-1921 гг.), сознательно противодействуя натуралистичному подходу, представленному Гердером, разработала крайне сверхъестественные теории богодухновенности. «Богодухновенность есть то экстраординарное, сверхъестественное влияние… оказанное Святым Духом на авторов наших Священных Книг, посредством которого их слова передавали слова Божьи, и являются, поэтому, совершенно непогрешимыми.» Хотя Уорфильд тщательно оговаривает, что это вдохновение не уничтожило человечность и индивидуальность библейских авторов, он, тем не менее, настаивает на том, что «их человечность настолько уменьшилась, что их слова стали в то же время словами Божьими, и, поэтому, совершенно непогрешимы во всех и каждом случае».
3. Другие полагали, что богодухновенность также следует считать божественным водительством читателя Писания, что позволяет ему находить в библейском тексте слово Божье. Как мы только что видели, Уорфильд считал, что богодухновенность Писания определяет сам библейский текст, подразумевая, таким образом, что Писание объективно становится Словом Божьим для всех, кто его читает. Другие высказывались в пользу субъективности понимания богодухновенности, согласно которому восприятие читателем Писания — а не само Писание – следует считать «богодухновенным» Огастес Г. Стронг (1836-1921 гг.) подчеркивал, что авторитетность Писания не может основываться лишь на словах Писания, как будто они имеют какой-либо авторитетный статус вне их восприятия отдельным верующим или сообществом верующих.Таким образом, следует признать, что Писание имеет объективный и субъективный аспекты.
Рассмотрев некоторые вопросы, связанные с Священным Писанием как источником христианского богословия, перейдем к рассмотрению роли разума в этом богословии.
РАЗУМ
Вторым важным источником, требующим рассмотрения, служит человеческий разум. Хотя значение разума для христианского богословия признавалось всегда, он приобрел особую важность в эпоху Просвещения (см. раздел «Просвещение» в главе 4). Начнем с рассмотрения изменений акцента, который делался на роли разума в христианстве.
Разум и откровение: три модели
Поскольку людей следует считать существами рациональными, можно предположить, что разум играет важную роль в богословии. Однако, в христианском богословии проходили долгие и острые дискуссии о том, к чему, собственно, эта роль сводится. Здесь можно выделить три широкие категории мнений.
1. Богословие является рациональной дисциплиной. Эта позиция, связанная с такими авторами, как Фома Аквинский, исходит из того, что христианская вера по своей сути глубоко рациональна, и поэтому, может быть обоснована и исследована с помощью разума. Рассмотренные выше «пять путей» Фомы Аквинского представляют пример этой уверенности в том, что разум в состоянии обосновать идеи веры.
Однако, ни Аквинат, ни то направление в христианстве, которое он представлял, не считали, что христианство ограничивается лишь тем, что можно рационально доказать. Вера выходит за рамки разума, имея доступ к истинам откровения, которые разум не имеет никакой надежды понять или исследовать без посторонней помощи. Разуму принадлежит роль постройки на фундаменте, заложенном откровением, исследования того, что из откровения вытекает. В этом смысле, богословие относится к scientia — рациональной дисциплиной, использующей рациональные методы для углубления и расширения того, что известно из откровения. Известный историк средневековой христианской мысли Этьен Жильсон сравнил великие богословские системы средневековья с величественными соборами, которые в это время возникали по всей христианской Европе — с его точки зрения, первые были «соборами разума». Христианство похоже на собор, который основан на почве человеческого разума, однако, чье здание возвышается над областями, доступными чистому разуму. Оно основывается на рациональном фундаменте, однако, здание, сооруженное на нем, далеко выходит за рамки того, что разум может выявить.
2. Богословие является переизданием взглядов разума. К середине семнадцатого века, особенно в Англии и Германии, стало развиваться новое отношение к разуму. Стали высказывать мнение, что христианство рационально. Однако, если Фома Аквинский понимал это утверждение в том смысле, что вера прочно основывается на рациональном основании, новая школа мысли имела другие идеи. Если вера рациональна, утверждали они, то ее можно полностью свести к разуму. Необходимо показать, что каждый аспект веры, каждый пункт христианских верований, вытекают из человеческого разума.
Отличным примером этого взгляда могут послужить работы лорда Герберта Чербери, особенно его книга «De veritatis religionis» («Об истинности религии»), в которой выдвигается идея рационального христианства, основанного на внутреннем чувстве Бога и человеческих нравственных обязательствах. Это мнение имеет два важных следствия. Во-первых, христианство было, по сути, сведено к тем идеям, которые можно доказать с помощью разума. Если христианство рационально, то любая часть его системы, которую нельзя обосновать с помощью разума, не может считаться «рациональной». Такие части необходимо отбросить. Во-вторых, следует понимать, что разум имеет приоритет над откровением. Вначале идет разум, а затем откровение.
Таким образом, разум стал считаться способным установить истину без помощи откровения. Христианство следует принять в том, что можно доказать на основании разума, и отвергнуть в том, что на этом основании доказать нельзя. Зачем задумываться над идеей об откровении, если разум и так может сообщить нам все, что мы хотим знать о Боге, мире и самих себе? Это твердое убеждение полной компетентности человеческого разума лежит в основе рационалистического пренебрежения к христианской доктрине об откровении в Иисусе Христе и через Священное Писание.
3. Богословие излишне; над всем царствует разум. Наконец, эта потенциально рационалистическая позиция была доведена до своего логического завершения. Среди всего прочего, утверждали, что христианство содержит ряд верований, которые противоречат разуму. Разум имеет право судить религию, поскольку он стоит выше нее. Такой подход обычно называется «рационализмом Просвещения», и заслуживает более подробного исследования. Начнем с рассмотрения английского движения, которое заложило основу этой форме рационализма в религии — деизма.
Деизм
Термин «деизм» (от лат. deus — «бог») часто используется в общем смысле по отношению к взгляду, утверждающему, что Бог сотворил мир, однако, отрицающему Его продолжающееся участие или присутствие в нем. Ему часто противопоставляется термин «теизм» (от гp. theos — «бог»), который обозначает взгляд, признающий продолжающееся божественное участие в мире.
В своем более конкретном смысле, термин «деизм» используется для обозначения группы английских мыслителей «Века разума» конца XVII и начала XVIII вв. В своей работе «Основные деистические авторы» (1757 г.), Лиланд сгруппировал ряд авторов — включая лорда Герберта Чербери, Томаса Гоббса и Дэвида Юма — под общим определением «деисты». Однако, при ближайшем рассмотрении, оказывается, что они имеют мало общего, если не считать общего скептицизма по отношению к собственно христианским идеям.
В работе Джона Локка «Опыт о человеческом разуме» (1690 г.) выдвинута идея о Боге, которая стала характерной для большей части позднего деизма. По существу, можно сказать, что в этом произведении Локк внес значительный вклад в обеспечение интеллектуальных оснований деизма. Локк утверждал, что «разум приводит нас к знанию той определенной и очевидной истины, что существует вечное, всемогущее и всезнающее Существо». Признаками этого существа представляются те же, что человеческий разум признает подходящими для Бога. Рассмотрев, какие нравственные и интеллектуальные качества подходят для божества, Локк утверждает, что «мы расширяем каждое из этих качеств с помощью нашего представления о бесконечности и получаем нашу комплексную идею о Боге». Иными словами, идея о Боге состоит из человеческих интеллектуальных и нравственных качеств, увеличенных до бесконечности.
В работе Мэтью Тиндела «Христианство, старое как творение» (1730 г.) утверждается, что христианство является не чем иным, как «воспроизведением религии природы». Бог понимается как расширение принятых человеческих идей о справедливости, разумности и мудрости. Эта универсальная религия доступна везде и всегда, в то время как традиционное христианство основывается на идее о божественном откровении, которое было недоступно тем, кто жил до Христа. Взгляды Тиндела распространялись до того, как современная дисциплина социологии знания создала определенный скептицизм вокруг идеи о «всеобщем разуме», и представляет собой отличный пример рационализма, который был характерным для движения и который позднее стал пользоваться влиянием в движении Просвещения.
Благодаря переводам и произведениям авторов, знакомых и сочувствующих идеям английского деизма, например «Философским письмам» Вольтера, эти идеи распространились по всему европейскому континенту (и особенно в Германии). Рационализм эпохи Просвещения, к которому мы сейчас обращаемся, часто считается логическим завершением идей, которые зародились в английском деизме.
Рационализм эпохи Просвещения
Основной исходной предпосылкой рационализма Просвещения стало убеждение в том, что человеческий разум вполне способен рассказать нам все, что нам нужно знать о мире, самих себе и Боге (если Он существует). Одним из самых наглядных примеров этой громадной уверенности в разуме может послужить фронтиспис в книге рационалистского философа XVIII в. Кристиана Вольфа, амбициозно озаглавленной «Разумные мысли о Боге, мире, человеческой душе и обо всем остальном» (1720 г.). На интересующем нас рисунке изображен мир, покрытый тенью и мраком, представляющий старые идеи суеверий, традиций и веры. Однако, на части рисунка сквозь тьму пробилось солнце, освещая холмы и долины и принося улыбки на лица, как следует думать, мрачных прежде крестьян. Смысл рисунка понятен: разум освещает, развеивает туман и мрак христианской веры и открывает дорогу славному свету человеческой рациональности. Божественное откровение, если таковое вообще существует, неуместно. Следствия такого подхода были подробно отмечены выше, когда мы рассматривали общее влияние Просвещения на христианское богословие.
Здесь необходимо провести разграничение между «разумом» и «рационализмом», которые некоторым читателям могут показаться идентичными. Разум — это основополагающая человеческая способность мыслить, основываясь на доказательствах и свидетельствах. В богословском отношении он нейтрален и не представляет угрозу вере — если его не считать единственным источником знания о Боге. В последнем случае он становится рационализмом, который представляет собой полную уверенность в человеческом разуме и отказ придать какое-либо значение божественному откровению.
Можно сказать, что рационализм эпохи Просвещения основан на вере к то, что человеческий разум без посторонней помощи может сообщить нам обо всем, что человечеству необходимо знать. Обратившись к своему разуму, уже нет необходимости прислушиваться к чужим голосам. По этому определению, христианин не может сказать ничего, что одновременно и отличалось бы от рационалистической точки зрения, и было бы истинным. Если оно отличается, то это автоматически означает, что оно отходит от пути истины — и поэтому ложно. Отличаться — значит быть неправым.
Отличным примером этой рационалистической критики христианства может послужить позиция, занятая по отношению к доктрине о Христе (как мог Иисус быть одновременно Богом и человеком?) и доктрине о Троице (как может Бог быть одновременно в трех лицах, не впадая при этом в логическое противоречие?). Один из первых американских президентов, Томас Джефферсон, презрительно отзывался о доктрине о Троице:
«Когда мы избавимся от невразумительного жаргона тринитарной арифметики, что трое есть одно, а один есть три; когда мы сорвем искусственные декорации, построенные, чтобы скрыть от глаз простую сущность Иисуса; короче говоря, когда мы забудем все то, чему учили о Нем со времени Его жизни и вернемся к чистым и простым доктринам, которые Он сформулировал, тогда мы станем истинными и достойными Его учениками».
Иисус в действительности представлялся простым рациональным учителем, который проповедовал простое и разумное евангелие, основанное на очень простой и рациональной идее о Боге. Однако, на каждом этапе существования, христианство предпочитало все усложнять.
Прямым следствием этого стало движение в исследовании Нового Завета, получившее название «поисков исторического Иисуса» (см. раздел «Поиски исторического Иисуса в главе 10). Эти поиски, начавшиеся в конце восемнадцатого века были основаны на убеждении, что Новый Завет полностью искажает фигуру Иисуса. Настоящий Иисус Христос -«исторический Иисус» — был не более чем простым галилейским учителем, который учил вполне здравым идеям, основанным на разуме. В Новом Завете Он совершенно неверно представлен как воскресший спаситель грешного человечества.
Таким образом, считали, что разум может судить об Иисусе. В своей знаменитой работе «Религия в рамках одного разума», Иммануил Кант настойчиво отстаивал приоритет разума и сознания над авторитетом Иисуса Христа. В тех случаях, когда слова Иисуса согласуются с выводами разума, они достойны уважения, когда они не согласуются, они должны быть отвергнуты. Айрис Мердок пишет о таком подходе в своей книге «Суверенитет добра»:
«Как хорошо знаком нам этот человек, столь прекрасно изображенный в Grundlegung, который, даже перед лицом Иисуса Христа отворачивается, чтобы прислушаться к суждению собственной совести, к голосу собственного разума. Лишенный того скудного метафизического фона, который Кант готов за ним признать, этот человек предстает перед нами, свободный, независимый, одинокий, сильный, рациональный, ответственный, смелый, герой стольких романов и книг по нравственной философии.»
Рационализм эпохи Просвещения, таким образом, утверждал суверенитет разума и его способность устанавливать все, что необходимо знать о религии, не обращаясь к идее об «откровении». Кроме того, разум обладает способностью судить об истинах религий, таких как христианство, и отбрасывать многие их идеи как «иррациональные». Несмотря на влияние, которым пользовались подобные идеи в конце XVIII и XIX вв., в настоящее время они встречают подозрительное отношение. Ниже мы исследуем причины этих подозрений.
Критика рационализма эпохи Просвещения
Ряд событий, из которых мы упомянем только некоторые, подорвали достоверность взглядов эпохи Просвещения. Можно сказать, что эти взгляды основаны на идее о «непосредственно данном», либо в разуме, либо в опыте. Знание имеет какую-то основу, будь то самоочевидные истины, непосредственно признаваемые таковыми человеческим разумом или непосредственный опыт, вытекающий из контакта с окружающим миром. Однако, представляется, что подобных оснований просто не существует.
Можно начать с исследования самого разума. Человеческий разум конечно в состоянии основываться на самоочевидных исходных принципах и, с помощью логических построений, выводить из них целую систему, не так ли? Почти все, кто разделяет этот взгляд, так или иначе ссылаются на пять принципов геометрии Евклида. На основании этих пяти принципов он смог создать всю свою геометрическую систему. Такой подход был привлекателен для таких философов, как Спиноза: возможно, они могли бы применить этот метод и в философии. Исходя из ряда определенных посылок, можно бы построить прочную структуру философии и этики. Однако, этим мечтам не суждено было сбыться. Открытие неевклидовой геометрии в девятнадцатом веке разрушило привлекательность этой аналогии. Выяснилось, что существуют другие способы создания геометрических построений, причем они представляются столь же внутренне последовательными, как и метод Евклида. Однако, какой же из них оказывается правильным? На этот вопрос невозможно ответить. Они все настолько разнообразны, каждый со своими достоинствами и недостатками.
Во многом то же можно сказать и относительно самого рационализма. Если раньше считалось, что существует единственный рациональный подход, то сейчас установлено, что существуют — и всегда существовали — множество различных «рациональностей». Мыслители эпохи Просвещения были защищены от этого обескураживающего факта ограниченностью своих исторических познаний, которые прочно замыкались в пределах западного классицизма. Однако, эта иллюзия теперь развеяна Завершая свой великолепный анализ рациональных подходов к разуму, Аласдер Мак-Интайер делает следующий вывод:
«Как мыслители эпохи Просвещения, так и их преемники оказались не в состоянии прийти к согласию относительно того, как можно правильно сформулировать те принципы, которые были бы неоспоримы для всех рационально мыслящих людей. Один из ответов на этот вопрос дали авторы Encyclopedie, второй — Руссо, третий — Бентам, четвертый -Кант, пятый — шотландские философы здравого смысла и их французские и американские последователи. Последующая история не уменьшила степени этих разногласий. Поэтому, можно сказать, что эпоха Просвещения оставила нам в наследство идеал рационального доказательства, который невозможно достичь».
Разум обещает многое, однако, оказывается не в состоянии выявить свои хваленые преимущества. Именно по этим причинам Ганс-Георг Гадамер едко писал о «мечте Робинзона Крузо об историческом Просвещении, столь же искусственной, как и сам Робинзон Крузо». Понятие о «всеобщей рациональности» считается сегодня многими не более чем фантастикой. Постмодернизм, например, утверждает, что существует широкое разнообразие «рациональностей», каждая из которых по-своему заслуживает уважения; нет какой-либо привилегированной позиции, никакой всеобщей концепции «разума», которая могла бы судить об остальных.
Рассмотрев Священное Писание и разум как источники богословия, мы можем обратиться к рассмотрению идеи о предании.
ПРЕДАНИЕ
Слово «предание» подразумевает не только что-то, что передается, но активный процесс размышлений, посредством которого оцениваются и передаются из поколения в поколение богословские или духовные взгляды. В христианском богословии можно выделить три основных подхода к Преданию.
Теория одного источника
В ответ на различные споры, которые происходили в ранней Церкви, особенно на угрозу со стороны гностицизма, стал вырабатываться «традиционный» метод понимания определенных мест Писания. Патристические богословы второго века, такие как Ириней Лионский, стали развивать идею о санкционированном способе толкования определенных мест Священного Писания, который, по словам Иринея, уходил корнями ко временам самих Апостолов. Нельзя было позволить, чтобы Писание толковалось произвольным или случайным образом -его следовало толковать в контексте исторической преемственности христианской Церкви. Параметры этого толкования были исторически зафиксированы и «даны». «Предание» (или «традиция») здесь означает лишь «традиционный способ толкования Писания верующими». Этот взгляд получил название «теории одного источника богословия». Богословие основано на Священном Писании, а «предание» означает всего лишь «традиционный способ толкования Писания».
Данный подход был принят Реформацией основного течения, которая настаивала на том, что традиционное толкование Писания -например, доктрина о Троице или практика крещения младенцев -может быть сохранено, при условии, что будет показано, что оно не противоречит самому Писанию. Исходя из этого, становится очевидным, что неверно предполагать, будто магистерские реформаторы ставили личное суждение выше соборного мнения Церкви, или что они впадали в некую форму индивидуализма. Это, однако, представляется уже несомненным по отношению к представителям радикальной Реформации (см. ниже).
Этого взгляда продолжает придерживаться большинство современных христианских мыслителей. Тем не менее, следует отметить две существенные альтернативные позиции.
Теория двух источников
В XIV и XV вв. возникло понимание предания, несколько отличающееся от указанного выше. «Предание» стало пониматься как отдельный источник откровения, в дополнение к Писанию. Утверждали, что Священное Писание хранит молчание по многим вопросам, однако, чтобы восполнить этот недостаток, Бог предусмотрительно дал нам второй источник откровения — устное Святоотеческое Предание, восходящее к самим Апостолам. Это Предание передавалось в Церкви из поколения в поколение. Подобный взгляд получил название теории двух источников богословия. Богословие основано на двух самостоятельных источниках: Писании и неписаном Предании.
Верование, которое не может быть обосновано Писанием должно, исходя из этой теории двух источников, быть подкреплено ссылками на устное Предание. Эту позицию решительно отстаивал Тридентский собор, в задачи которого входили формулировка и обоснование римско-католической позиции перед лицом Реформации. Собор постановил, что Писание нельзя считать единственным источником откровения; жизненно важным дополнением к нему должно почитаться Предание, которое протестанты безответственно отвергают. «Все спасительные истины и правила поведения… содержатся в написанных книгах и неписаных преданиях, полученных из уст Самого Иисуса или самих Апостолов». Любопытно отметить, что Второй Ватиканский собор (1962-1965 гг.), похоже, отошел от этой позиции в пользу описанной выше позиции «традиционного толкования Писания».
Рассмотренные выше взгляды поддерживают ценность Предания. Третий подход, который по сути отвергал Предание, приобрел влияние в радикальном крыле Реформации, часто называемом анабаптизмом, и впоследствии развивался авторами, сочувствовавшими идеям эпохи Просвещения.
Полное отрицание Предания
С точки зрения радикальных богословов XVI в., например Томаса Мюнстера и Каспара Швенкфельда, каждый человек, находясь под водительством Святого Духа, может толковать Священное Писание так, как ему кажется правильным. По мнению радикально настроенного Себастьяна Франка, Библия «является книгой за семью печатями, из которых каждая может быть вскрыта лишь ключом Давида, которое есть вдохновение Святого Духа». Таким образом была проложена дорога индивидуализму, который ставит частное суждение отдельного человека выше соборного суждения Церкви. Так, радикалы отвергали практику крещения младенцев (которую сохранила магистратская Реформация), как небиблейский обряд. (В Новом Завете не существует ясного указания на эту практику). Аналогичным образом, были отвергнуты доктрины о Троице и о божественности Христа как не имеющие достаточных библейских оснований. Радикалы вообще не оставляли места Преданию. Как писал в 1530 г. Себастьян Франк: «Глупые Амвросий, Августин, Иероним и Григорий — из которых никто даже не знал Господа, не говоря уже, прости Господи, о том, чтобы быть посланными Богом, чтобы учить. Напротив, они все были апостолами антихриста».
Этот взгляд получил дальнейшее развитие в эпоху Просвещения, представители которой стремились освободиться от оков традиции. Политическое освобождение от гнета прошлого (ключевая тема Великой Французской революции) означало полный отход от политических, социальных и религиозных идей прошлого. Одной из причин, почему мыслители эпохи Просвещения уделяли такое большое значение человеческому разуму, послужило то, что это избавляло их от необходимости обращаться к традиции, все идеи, которые стоили того, чтобы их знать, были доступны только разуму.
Уважение к традициям расценивалось как капитуляция перед авторитетом прошлого, наложение на себя оков устаревших социальных, политических и религиозных структур. «Современная мысль родилась в условиях кризиса авторитетов, сформировалась в процессе отхода от авторитетов и с самого своего начала стремилась к независимости от какого бы то ни было влияния традиций» (Джеффри Стаут). Или, по словам Майкла Поланьи:
«Нас предупредили о том, что в нас с детства заложено множество недоказанных верований. Что религиозные догмы, авторитет древних, учение школ, дошкольные максимы сливаются в единую традицию, которую принимают лишь потому, что этих верований прежде придерживались другие, которые хотели, чтобы их приняли и мы».
Мыслители эпохи Просвещения представляли, таким образом, радикальное отрицание традиции. Разум, по их мнению, не нуждается дополнении голосами прошлого.
Богословие и богослужение: Важность литургической традиции
Одним из важнейших элементов христианства выступают фиксированные формы богослужения, обычно известные как «литургия». В недавние годы был вновь открыт тот факт, что христианские богословы молятся и совершают богослужение, и это, в свою очередь, формирует их богословские размышления. Этот факт признавали еще в первые века существования христианской Церкви. Лозунг «lex orandi, lex credendi», который можно приблизительно перевести как «то, как ты молишься определяет то, как ты веришь», выражает тот факт, что богословие и богослужение взаимодействуют друг с другом. То, во что верят христиане, влияет на манеру их молитвы и богослужения; то, как молятся и совершают богослужение христиане, влияет на то, во что они в конечном счете верят.
Два спора в ранней Церкви, вызванные гностицизмом и арианством, особенно хорошо иллюстрируют важность этого вопроса. Исходя из радикального дуализма между «физическим» и «духовным», гностики утверждали, что материя по сути своей зло. Опровергая это положение, Ириней Лионский указал на тот факт, что хлеб, вино и вода используются в христианских таинствах. Как могут быть они злом, если им отводится столь видное место в христианском богослужении?
Арий утверждал, что Иисус Христос является всего лишь первым из творений Божьих. Его оппоненты, например, Афанасий Великий, возражали, что такая христология совершенно не соответствуют христианскому богослужению. Афанасий подчеркивал богословское значение практики молитвы Христу и поклонения Ему. Если Арий прав, то христиане, поклоняясь творению, а не Творцу, впадают в грех идолопоклонства. В то время как Арий считает, что богословие имело право критиковать литургию, Афанасий полагал, что богословы должны принимать во внимание систему богослужения и обрядов.
В недавние времена возобновился интерес к отношениям между литургией и богословием. В своей работе «Доксология», методистский автор Джеффри Вейнрайт привлек внимание к тому, как богословские мотивы с самых ранних лет христианства включались в состав богослужения. Литургия Церкви по своему характеру относится не только к эмоциональной сфере, но также и включает интеллектуальные элементы. В результате этого, отмеченная выше близкая связь между богословием и литургией представляется вполне естественной, поскольку богослужение и богословские размышления органически связаны друг с другом.
В своей работе «О литургическом богословии» (1984 г.) римско-католический богослов Айдан Каванаг утверждает, что богослужение служит первичным источником и стимулом христианского богословия. Каванаг проводит четкое разграничение между «первичным богословием» (богослужением) и «вторичным богословием» (богословскими размышлениями). Это наводит на мысль, что богослужение стоит выше богословия. Но что же происходит, если литургические соображения начинают господствовать? Имеет ли право богословие ограничивать или критиковать богослужение? Вопрос об относительном авторитете «lex orandi» и «lex credendi» требует дальнейших исследований, и в будущем, вполне вероятно, станет предметом оживленной дискуссии.
РЕЛИГИОЗНЫЙ ОПЫТ
«Опыт» представляется неточным термином. В широком смысле он означает «накопленное знание, возникающее из непосредственного столкновения с жизнью». Когда говорят об «опытном учителе» или «опытном враче», то имеют в виду учителя или врача, которые овладели своим мастерством непосредственно на практике.
Однако, у этого термина есть еще одно значение, которое представляет для нас особенный интерес. В этом значении он используется по отношению к внутренней жизни людей, в которой эти люди осознают свои субъективные чувства и эмоции. Он относится к внутреннему субъективному миру переживаний, противопоставляемому внешнему миру повседневной жизни. В целом ряде работ, включая известный труд Вильяма Джеймса «Разнообразие религиозного опыта» (1902 г.), подчеркивается важность субъективного аспекта религии в целом, и христианства в частности. Христианство включает в себя не только идеи (как может показаться из нашего рассмотрения Писания, разума и Предания); оно относится также к пониманию и преобразованию внутренней жизни человека. Этот интерес к человеческим переживаниям присущ, в первую очередь, движению, которое широко известно как «экзистенциализм», на котором мы вкратце остановимся.
Экзистенциализм: философия человеческого опыта
Чем отличаются люди от других живых существ? Люди всегда ощущали какое-то фундаментальное различие между собой с одной стороны, и всеми другими живыми существами с другой. Но в чем же заключается это различие? Что значит существовать? Возможно, наиболее важное отличие людей от других форм жизни состоит в том, что они осознают свое существование и задаются по этому поводу вопросами.
Возникновение экзистенциальной философии стало, в конечном итоге, реакцией на это жизненно важное положение. Мы не просто существуем — мы понимаем, осознаем то, что мы существуем и то, что наше существование будет однажды прервано смертью. Значение для нас имеет сам факт нашего существования, и нам с трудом удается, если это вообще возможно, относиться к нему беспристрастно. В основе своей, экзистенциализм представляет собой протест против взгляда, что люди могут быть низведены до уровня «вещей», и требованием серьезного отношения к личному существованию каждой отдельной личности.
Термин «экзистенциализм» может иметь два значения. В своем основном смысле он означает такое отношение к человеческой жизни, которое выдвигает на первое место непосредственные, реальные переживания личности. Здесь проявляется интерес к тому, как люди относятся друг к другу и как они приходят к пониманию свой смертности. В более широком смысле, термин означает движение, истоки которого лежат главным образом в произведениях датского философа Серена Кьеркегора (1813-1855 гг.) и которое достигло своего апогея в период 1938-1968 гг. Кьеркегор подчеркивал важность личностного решения и осознания ограниченности человеческого существования. С точки зрения истории современного богословия, наиболее важный вклад в развитие экзистенциализма сделал Мартин Хайдеггер (1888-1976 гг.), особенно в его работе «Бытие и время» (1927 г.) Эта работа дала Рудольфу Бультману основные идеи и терминологию, которые были ему необходимы для разработки христианского экзистенциального объяснения человеческого существования и того, как оно просвещается и преобразуется Евангелием.
В работе Хайдеггера доминирует тема «бытия» (Dasein). В своей работе «Комментарий на Евангелие от Иоанна» и в других Бультман утверждает, что экзистенциальная терминология Хайдеггера в мирской форме выражает основные идеи Нового Завета. Основополагающее значение имеет разграничение, которое провел Хайдеггер между «подлинным существованием» и «неподлинным существованием», которые Бультман творчески истолковывает в свете Нового Завета.
Согласно Бультману, Новый Завет признает два типа человеческих личностей. Во-первых, существуют неверующие, неискупленные. Это -неподлинная форма бытия. В этом случае люди отказываются признать себя тем, чем они в действительности являются — тварными существами, которые зависят от Бога в своем благополучии и спасении. Такие люди стремятся оправдать свое бытие посредством нравственных действий и материального процветания. Эта попытка человека достичь самодостаточности определяется как грех и Ветхим, и Новым Заветами.
В противовес неподлинной форме человеческого бытия, Новый Завет определяет форму верующего, искупленного, в которой мы отказываемся от всех созданных нами гарантий благополучия и доверяемся Богу. Мы признаем иллюзорность нашей самодостаточности и вместо этого надеемся на достаточность Бога. Вместо того, чтобы отрицать то, что мы — творение Божье, мы с ликованием признаем это и основываем на этом свое бытие. Вместо того, чтобы строить свою безопасность на вещах преходящих, мы учимся отказываться от нашей веры в преходящий мир, чтобы полностью полагаться на Бога. Вместо попыток оправдать себя учимся признавать, что Бог безвозмездно дарует нам наше оправдание. Вместо того, чтобы отрицать реальность человеческой конечности и неизбежность смерти, мы признаем что над ними была одержана победа через смерть и воскресение Иисуса Христа, Чья победа посредством веры становится и нашей победой.
Возникновение экзистенциализма — это отражение того значения, которое придается в современный период внутреннему миру человеческих переживаний. Тем не менее, следует признать, что этот интерес не может считаться чем-то совершенно новым; его вполне обоснованно можно найти как в Ветхом, так и в Новом Заветах, им проникнуты произведения Августина Гиппонийского. Мартин Лютер считал, что. «переживания делают богослова» и утверждал, что нельзя быть настоящим богословом, не пережив ужасающего суда Божьего над грехом. Как было отмечено выше, литературное движение, известное как романтизм (см. раздел «Романтизм» в главе 4), придавало большое значение роли «чувства» и проложило дорогу новому интересу к этому аспекту христианской жизни.
Опыт и богословие: два метода
В христианском богословии можно выделить два основных подхода к вопросу о взаимоотношениях между опытом и богословием:
1. Опыт является фундаментальным источником для христианского богословия.
2. Христианское богословие дает рамки для истолкования человеческого опыта.
Преобладает второй подход, который будет рассмотрен подробнее.
Опыт как главный источник
Мысль о том, что человеческий религиозный опыт — это главный источник христианского богословия, выглядит явно привлекательной. Она подразумевает, что христианское богословие имеет отношение к человеческому опыту, который представляет собой важнейшую общую черту всего человечества, а не исключительную прерогативу небольшой группы. Для тех, кого смущает «распыление на мелочи», этот подход имеет множество достоинств. Он предполагает, что все мировые религии оказались по существу человеческим откликом на один и тот же религиозный опыт, часто называемый «главным переживанием трансцендентного». Богословие, таким образом, представляет собой христианскую попытку размышления над общим человеческим опытом, осознавая то, что этот опыт лежит в основе и других мировых религий. Ниже мы вернемся к этому подробнее, рассматривая вопрос об отношении христианства к другим религиям.
Этот подход представляется также привлекательным для апологетов христианства, на что ясно указывают произведения Пауля Тиллиха и Дэвида Трейси. Если люди переживают один и тот же опыт, считают ли они его христианским или нет, христианское богословие может обратиться к этому опыту. Таким образом удается избежать проблемы согласования по поводу общей точки отсчета — она уже дана в человеческом опыте. Лучшим примером такого подхода, вероятно, можно считать собрание проповедей Пауля Тиллиха «Мужество быть», которое привлекло значительное внимание после своего опубликования в 1952 г. С точки зрения многих обозревателей, Тиллиху удалось соотнести христианское послание с общим человеческим опытом.
Этот взгляд, однако, не лишен некоторых недостатков. Наиболее очевидным бросается в глаза тот недостаток, что в действительности имеется мало эмпирических доказательств существования во всей человеческой истории и культуре «общего главного переживания». Эту идею легко постулировать, однако, практически невозможно доказать. Эта мысль получила свое наиболее зрелое и утонченное выражение в «эмпирическо-экспрессивной теории доктрины» (используя термин, употребленный видным йельским богословом Джорджем Линдбеком). В своей работе «Природа доктрины» (1984 г.), Линдбек проводит важный анализ природы христианской доктрины (см. раздел «Постлиберализм» в главе 4 данной книги).
Линдбек высказывает предположение, что все теории доктрины можно разделить на три основные группы. Познавательно-предположительная теория делает упор на познавательных аспектах религии, подчеркивая то, как доктрины функционируют в качестве провозглашений истины или информационных утверждений (см. раздел «Откровение как доктрина» в данной главе). Согласно эмпирическо-экспрессивной теории, доктрины можно охарактеризовать как непознаваемые символы внутренних человеческих чувств и отношений. Третью группу, в пользу которой высказывается сам Линдбек, представляет культурно-лингвистический подход к религии. Линдбек связывает эту модель с «правилом» или «регулятивной» теорией доктрины. В данный момент, особый интерес представляет для нас критика Линдбеком второго из этих подходов.
«Эмпирическо-экспрессивный подход», согласно Линдбеку, рассматривает религии, включая христианство, как общественные, культурно обусловленные проявления и утверждения предъязыковых форм сознания, настроений и чувств. Иными словами, существует всеобщий «религиозный опыт», который христианство (как и другие религии) стремится выразить в словах. Вначале приходит опыт; затем возникает богословие. Как утверждает Линдбек, привлекательность этого подхода к доктрине основывается на целом ряде особенностей западной мысли конца XX в. Например, нынешнему интересу к межрелигиозному диалогу в значительной мере способствует предположение, что различные религии служат выражениями общего главного переживания, такого, как «выделяемое переживание встречи» или «непосредственное осознание трансцендентного».
Основное возражение против этой теории вытекает из невозможности ее доказать. Как указывает Линдбек, «религиозный опыт» представляется безнадежно туманной идеей. «Трудно или практически невозможно указать ее конкретные черты, однако, если это не сделать, то утверждения общности становится логически и эмпирически бессмысленным». Утверждения о том, что «различные религии по сути всей представляют разнообразные проявления одного и того же главного опыта Абсолюта», оказываются в конечном итоге не подлежащей проверке гипотезой, причем в немалой степени из-за трудности в обнаружении и описании этого «главного опыта». Как правильно указал Линдбек, это может означать, что «существует по крайней мере логическая возможность того, что буддист и христианин имеют по существу одну и ту же веру, хотя и выраженную, совершенно по-разному». Это теория сможет стать достоверной лишь в том случае, если удастся выделить общий главный опыт из религиозного языка и поведения и показать, что последние служат выражениями первого или, во всяком случае, откликами на него.
По указанным причинам второй подход к пониманию отношений между опытом и богословием начал терять приверженцев.
Опыт как нечто, требующее истолкования
Согласно этому взгляду, христианское богословие дает исходные рамки, в которых следует понимать двусмысленность человеческого опыта. Цель богословия состоит в истолковании опыта. Его можно сравнить с сетью, которую мы бросаем на наш опыт, чтобы уловить его значение. Опыт рассматривается как нечто, требующее толкования, а не само могущее толковать.
Классическим примером подобного взгляда обычно считается «богословие креста» Мартина Лютера, которое продолжает играть большое значение как критика роли опыта в религии. Позиция Лютера заключается в том, что опыт имеет жизненно важное значение для богословия; без опыта, богословие выглядит нищим и ущербным, пустой оболочкой, требующей заполнения. И все же, опыт сам по себе не может считаться надежным источником богословия; он требует истолкования и исправления богословием.
Лютер предлагает нам представить себе состояние учеников Иисуса в страстную пятницу. Они оставили все, чтобы последовать за Ним Он был причиной всего их существования. Казалось, что у Него есть ответы на все их вопросы. Затем, на их глазах Он был арестован и публично казнен. Возникло ощущение отсутствия Бога. В этот момент никто не мог ощущать Его присутствие. Даже у Самого Иисуса, похоже, возникло минутное чувство отсутствия Бога — «Боже Мой Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф.27:46).
Такие мысли, согласно Лютеру, доказывают, какими ненадежными указателями на присутствие Божье могут быть опыт и чувства. Присутствующие вокруг креста не ощущали присутствие Божье — из чего они сделали вывод, что Бог отсутствует. Воскресение опровергает это суждение: Бог присутствовал скрытно, а человеческий опыт истолковал это как отсутствие. Богословие истолковывает наши чувства, доходя даже до противоречия им, когда они вводят нас в заблуждение. Оно подчеркивает верность Божью и реальность надежд воскресения — даже в тех случаях, когда опыт, кажется говорит о другом. Богословие, таким образом, дает нам исходные рамки для того, чтобы разобраться в противоречиях нашего опыта. Может казаться, что Бог отсутствует в мире, однако, богословие настаивает на том, что эти ощущения носят временный и ущербный характер, и их нельзя понимать буквально.
Богословие позволяет истолковать опыт в более положительную сторону. Диалектическая связь между христианскими доктринами творения и греха может быть использована для истолкования общего человеческого опыта — ощущения неудовлетворенности или любопытного чувства стремления к чему-то неопределенному. В качестве примера взаимоотношений между богословием и опытом рассмотрим анализ значения христианской доктрины творения для опыта, проведенный Августином.
Согласно Августину, из христианской доктрины творения вытекает то, что мы созданы по образу Божьему. Значит человеческой природе свойственна встроенная способность к связи с Богом. Однако, из-за падшести человеческой природы, эта способность нарушена. Сейчас существует естественная тенденция удовлетворять эту нужду другими вещами. Тварные вещи, таким образом, заменяют Бога. Однако, они не приносят удовлетворения. У людей, поэтому, остается чувство стремления — стремления к чему-то неопределенному.
Это явление обращало на себя внимание еще в начале человеческой цивилизации. В своем диалоге Gorgias Платон сравнивает людей с протекающими кувшинами Каким-то образом, люди всегда оказываются незаполненными. Вероятно, известнейшей констатацией этого чувства и его наиболее знаменитым богословским истолкованием могут послужить слова Августина: «Ты сотворил нас для Себя, и наши сердца не находят покоя, пока они не упокоятся в Тебе».
Эта же тема встречается на протяжении всех богословских размышлений Августина, и особенно в его автобиографическом произведении «Исповедь». В своем нынешнем состоянии человеку суждено оставаться неполным. Его надежды и глубочайшие чаяния останутся не более чем надеждами и чаяниями. Чтобы истолковать это человеческое чувство «чаяния», Августин сводит воедино темы творения и искупления. Поскольку человечество создано по образу Божьему, оно стремится к соединению с Ним, даже если оно и не осознает этого стремления. Однако, из-за человеческого греха, человек не может осуществить это стремление без посторонней помощи. Поэтому развивается реальное чувство расстройства и неудовлетворенности. И эта неудовлетворенность — но не ее богословское истолкование — составляет часть общечеловеческого опыта. Августин выражает это чувство, говоря: «Я стону невыразимым стоном на своей тропе странствий и вспоминаю Иерусалим, и сердце мое стремится к нему — Иерусалим моя родина, Иерусалим моя мать».
Одним из наилучших современных толкователей Августина является оксфордский литературный критик и богослов Клайв С. Льюис. К наиболее ярким проявлениям свойств творчества Льюиса относится его настойчивое и последовательное обращение к религиозному воображению при разработке известной максимы Августина «desiderium sinus cordis» («чаяние делает сердце более глубоким»). Как и Августин, Льюис осознает, что существуют определенные глубокие человеческие эмоции, которые указывают на грани нашего бытия, лежащие вне пространственно-временных рамок. В людях, считает Льюис, существует сильное и глубокое стремление, которое ни один земной предмет, ни одно земное переживание не могут удовлетворить. К. С. Льюис называет это чувство «радостью» и утверждает, что оно указывает на Бога как на свой источник и цель (отсюда и название его знаменитой автобиографичной работы «Удивленный радостью»). По мнению Льюиса, радость является «неудовлетворенным желанием, которое само по себе более желанно, чем любое другое удовлетворение… каждый, кто испытал его, захочет вернуться к нему снова».
Льюис вновь обратился к этому вопросу в проповеди, озаглавленной «Вес славы», произнесенной в Оксфордском университете 8 июня 1941 г. Льюис говорил о «желании, которое никакое естественное счастье не в состоянии удовлетворить», о «желании блуждающем и не уверенном в своем объекте, и даже неспособном увидеть этот объект там, где он действительно находится». В человеческом желании есть что-то самодовлеющее, которое выражается в том, что при достижении желаемого желание кажется неудовлетворенным». Льюис иллюстрирует это на примере векового стремления к красоте, используя легко узнаваемую систему образов Августина:
«Книги и музыка, в которых, как нам казалось, содержится красота предадут нас если мы понадеемся на них; красота не находится в них, она лишь приходит через них. Эти понятия — красота, память о нашем прошлом — служат прекрасными образами того, к чему мы стремимся, однако, если их принять за сам предмет нашего желания, то они превращаются в немых идолов, разрывая сердца своих поклонников, потому что они не могут быть самим предметом; они лишь запах цветка, который мы не нашли, эхо мелодии, которую мы не слышали, новостями из страны, в который мы не были».
Основная мысль здесь носит глубоко августинианский характер: у творения возникает чувство стремления к своему Творцу, которое оно не в состоянии удовлетворить самостоятельно. Таким образом, чтобы дать правдоподобное богословское толкование общечеловеческому переживанию, по отношению к нему применяется по сути своей августинианская система.
Критика Фейербахом богословских систем, основанных на опыте
Как было отмечено выше, многие богословы считали философские системы, основанные на опыте, средством избежать тупика рационализма просвещения или трудностей, связанных с предполагаемой частностью христианского откровения. Фридрих Давид Эрнст Шлейермахер может послужить прекрасным примером богослова, стремящегося использовать человеческий опыт в качестве исходной точки для христианского богословия. В частности, Шлейермахер привлек внимание к важности для богословия «чувства абсолютной зависимости». Изучая природу и происхождение этого чувства, возможно проследить его к его истокам от Бога. Такой подход весьма привлекателен. Однако, как показал Людвиг Фейербах, он поднимает множество проблем.
В предисловии в первому изданию своей знаменитой работы «Сущность христианства» (1841 г.) Людвиг Фейербах отметил, что «цель настоящей работы заключается в том, чтобы показать, что сверхъестественные тайны религии основаны на достаточно простых естественных истинах». Основная мысль этой работы обманчиво проста, люди сами сотворили богов, которые стали воплощением их собственного идеализированного восприятия своих стремлений, нужд и страхов. Человеческое «чувство» не имеет никакого отношения к Богу; оно имеет чисто человеческое происхождение, неправильно истолкованное слишком бурным человеческим воображением. «Если чувство выступает в роли существенного средства или органа религии, тогда природа Бога оказывается не чем иным, как выражением природы чувств… Божественная сущность, воспринимаемая чувством, в действительности является лишь сущностью чувства, восхищенного и наслаждающегося собой — не чем иным, как самоопьяненным, самодовольным чувством».
С точки зрения Шлейермахера, природа религиозного самосознания такова, что из него можно вывести существование искупителя; для Фейербаха эта разновидность самосознания не более и не менее, чем человеческое осознание себя. Оно представляет собой ощущение себя, а не Бога. «Богосознание» оказывается всего лишь человеческим самосознанием, а не самостоятельной категорией человеческого опыта.
Анализ Фейербаха продолжает пользоваться влиянием в западном либеральном христианстве. Считают, что существование Бога основывается на человеческом опыте. Однако, как подчеркивает Фейербах, человеческий опыт может быть не чем иным, как восприятием себя, а не Бога. Может оказаться, что мы просто проецируем свой собственный опыт и называем результат «Богом», тогда как нам нужно было бы осознать, что это всего лишь опыт нашей человеческой природы. Подход Фейербаха представляет собой уничижительную критику гомоцентричных идей христианства.
Следует отметить, что фейербаховская критика религии теряет во многом свою силу при применении к нетеистическим религиям или богословским системам (например, к системе Карла Барта), которые считают божественное внешним по отношению к человечеству. Однако, она полностью оправдана применительно к теистическим построениям или истолкованиям человеческого эмоционального или психологического состояния. Действительно ли речь идет о Боге или Христе? Или мы просто спроецировали свои стремления и страхи на воображаемую трансцендентную область, или на отдаленную историческую фигуру, о которой мы мало что знаем?
Растущее убеждение в том, что христология должна быть объективно основана на жизни Иисуса Назарейского (которая занимает видное место в произведениях Вольфхарта Панненберга), по крайней мере, частично вызвано фейербаховской критикой религии. Сама идея о Боге, согласно Фейербаху, представляет собой иллюзию, которой мы, в принципе, могли бы избежать, а при достаточном росте самосознания, могли бы вовсе отбросить. Отсюда легко сделать небольшой, а возможно и неизбежный, шаг к марксистскому взгляду о том, что религиозные чувства порождены системой отчужденного общественного бытия.
В настоящей главе был сделан краткий обзор источников христианского богословия и некоторых споров, касающихся их возможностей и рамок. В последующих главах, войдя в область христианского богословия в собственном смысле этого слова, мы рассмотрим результаты их применения. Все, что было сказано выше можно считать всего лишь введением; теперь мы можем перейти к рассмотрению тем, для которых таким образом уже подготовлена почва.
Вопросы к шестой главе
1. Почему идея об откровении является настолько важной для христианского богословия?
2. Какие вопросы были затронуты в ходе спора между Эмилем Бруннером и Карлом Бартом по поводу естественного богословия?
3. В чем причина популярности «повествовательного богословия»?
4. Приведите несколько примеров влияния христианского богослужения на христианское богословие.
5. Что означает «пережить опыт» Бога?
ЧАСТЬ III. ХРИСТИАНСКОЕ БОГОСЛОВИЕ
ГЛАВА 7. ДОКТРИНА О БОГЕ
В предыдущих главах мы рассматривали историческое развитие христианского богословия, а также некоторые вопросы, связанные с источниками и методами. Вопросы, связанные с историей и методами, будут рассматриваться и далее, однако, оставшаяся часть настоящей книги будет посвящена, главным образом, богословским вопросам. Наиболее целесообразно начать это с рассмотрения христианской доктрины о Боге. В настоящей главе будут исследованы несколько общих вопросов, связанных с доктриной о Боге, обращая внимание на целый ряд проблем, которые имеют особое значение для современного периода: вопросы, поднятые с возникновением феминизма, новой озабоченности существованием в мире страданий, усиливающимися волнениями по поводу состояния окружающей среды. Следующая глава специально посвящена христианской доктрине о Троице, которая представляется студентам, вероятно, одним из наиболее сложных аспектов христианского богословия.
Начнем наше обсуждение христианской доктрины о Боге с рассмотрения вопроса о роде. Принадлежит ли Бог к мужскому роду? Можно ли вообще говорить о том, что у Бога есть «род»?
ПРИНАДЛЕЖИТ ЛИ БОГ К МУЖСКОМУ РОДУ?
Как Ветхий, так и Новый Заветы используют по отношению к Богу характерные «мужские» языковые элементы. Греческое слово «theos» несомненно мужского рода, и большинство аналогий Бога, использованных в Священном Писании — например, отец, царь и пастырь — являются мужскими. Означает ли это, что Бог действительно принадлежит к мужскому роду?
Ранее, мы отмечали аналогическую природу богословского языка, согласно (см. раздел «Аналогия» в главе 5), в которой лица или социальные роли, взятые, в основном, из сельского мира древнего Ближнего Востока, подходят в качестве моделей для изображения личности или деятельности Бога. К одним из таких аналогий относится слово «отец». Однако, утверждение, что «отец в древнеизраильском обществе можно считать подходящей моделью для Бога» не равнозначно утверждению, что «Бог принадлежит к мужскому роду» или «Бог вписывается в рамки культурные древнего Израиля». Размышляя об этом вопросе в своей работе «Новая Ева во Христе» (1983 г.), Мэри Хейтер пишет:
«Представляется, что определенные «материнские прерогативы» в древнеизраильском обществе — например, ношение и успокоение маленьких детей — стали метафорами для обозначения действий Иеговы по отношению к Своим детям — Израилю. Точно так же, различные «отцовские прерогативы» — например, наказание сына — стали средствами передачи в системе образов Бога. Различные культуры и века имеют различные представления о ролях, которые подходят для отца и которые подходят для матери».
Когда мы говорим о Боге как об Отце, мы подразумеваем, что роль отца в древнеизраильском обществе дает нам некоторое представление о природе Бога. Богу нельзя приписать ни мужские, ни женские половые признаки. Они относятся к признакам сотворенного порядка, и нельзя считать, что они имеют какое-либо прямое соответствие в природе самого Создателя.
Действительно, Ветхий Завет избегает приписывать Богу какие-либо половые функции из-за сильного языческого оттенка подобных ассоциаций. В ханаанских культах плодородия делался акцент на половых функциях богов и богинь; Ветхий Завет отказывается подтвердить, что пол Бога имеет какое-либо существенное значение. По утверждению Мэри Хейтер:
«Сегодня все большее число феминисток учат, что термин Бог/иня (англ. God/ess) сочетает в себе и мужские, и женские признаки Бога. Им, как и тем, кто считает, что Бог принадлежит исключительно к мужскому полу, следует помнить, что любое приписывание Богу половых признаков представляет собой, по существу, возвращением к язычеству».
Нет необходимости возвращаться к языческим идеям о богах и богинях, чтобы прийти к выводу о том, что Бог не принадлежит ни к мужскому, ни к женскому роду; эти идеи уже потенциально присутствуют в христианском богословии, хотя иногда и в скрытой форме. Вольфхарт Панненберг развивает эти вопросы далее в своем труде «Систематическое богословие» (1990 г.):
«Тема отцовской заботы передается в том, что Ветхий Завет сообщает нам об отцовской заботе Бога по отношению к Израилю. Половое определение отцовской роли не имеет к этому никакого отношения… Привнесение разделения по половому признаку в понимание Бога означает возврат к политеизму. Тот факт, что забота Бога об Израиле может быть также выражена в свете материнской любви, совершенно ясно показывает, сколь незначительную роль играют половые различия в нашем понимании Бога как Отца».
Стремясь выявить тот факт, что Бог не принадлежит к мужскому роду, целый ряд современных авторов исследовали идею о Боге как «матери» (которая подразумевает женские качества Бога) и как «друга» (которая подразумевает более нейтральные в родовом отношении качества Бога). Отличным примером этой тенденции представляется работа Салли Мак-Фейг «Модели Бога». Признавая, что определение Бога как отца не значит, что Он принадлежит к мужскому роду, она пишет:
«Бог как мать не подразумевает, что Бог и есть мать (или отец). Мы представляем Бога и как отца, и как мать, однако, мы осознаем насколько бессильными оказываются эти метафоры для передачи творческой любви Божией… Тем не менее, мы говорим об этой любви в словах, которые кажутся нам дорогими и понятными, в словах об отце и матери, которые дают нам жизнь, из чьих тел мы выходим, и от заботы которых мы зависим».
Интересно отметить, что новый интерес к вопросу о мужском роде Бога привел к тщательному прочтению духовной литературы прошедших периодов христианской истории и обнаружению того, сколь распространенным в прошлом было использование женских образов по отношению к Богу. Юлиан Норвичский является далеко не единственным средневековым христианским автором, который описывал Бога как «мать» — и, делая это, описывал глубоко ортодоксальные стороны природы Бога.
БОГ КАК ЛИЧНОСТЬ
В течение веков, и богословы, и простые христиане, не колеблясь, говорили о Боге в личностных терминах. Например, христианство приписало Богу целый ряд свойств — таких как любовь и замысел — которые вызывают сильные личностные ассоциации. Многие авторы указывали, что христианская практика молитвы представляется построенной по модели взаимоотношений между ребенком и родителем. Молитва выражает близкие отношения, которые сводятся к «доверию к лицу, которое по самому характеру своих отношений с нами достойно доверия» (Джон Омен).
Один из ведущих сотериологических образов апостола Павла, «примирение», совершенно четко построен по модели человеческих личностных взаимоотношений. Он подразумевает, что преобразование взаимоотношений между Богом и грешным человеком, которое достигается через веру, похоже на примирение между двумя людьми — возможно, между поссорившимися мужем и женой.
Таким образом, имеются все основания полагать, что идея о Боге как личности составляет важнейшую часть христианского мировоззрения. Однако, такое предположение порождает ряд сложностей, которые требуют тщательного рассмотрения. Особенно важное значение имеют следующие проблемы.
1. Эту мысль можно понять как указание на то, что Бог является человеком. Назвать Бога «личностью» означает низвести Его до нашего уровня. Как указал Пауль Тиллих, это порождает «трудности местонахождения». Указание на Бога как на личность подразумевает, что Бог, как и люди, находится в каком-то определенном месте. Учитывая современное понимание вселенной, такое предположение можно назвать устаревшим.
2. Доктрина о Троице говорит о Боге как о «трех лицах». Говорить о Боге как о личности таким образом подразумевает отрицание Троицы. С исторической точки зрения, это возражение представляется оправданным. В шестнадцатом веке, те авторы, которые говорили о боге как о личности, как правило отрицали, что Бог существует в трех лицах. Поэтому, в своих «Философских комментариях» епископ Беркли именно по этой причине призвал не говорить о Боге как о «лице».
Эти трудности, однако, могут быть смягчены. В ответ на первое, можно сказать, что указание на Бога как на личность может быть отнесено к категории аналогий. Оно подразумевает божественную способность и желание Бога устанавливать связь с другими. Это не подразумевает, что Бог является человеком, или что Он находится к конкретном месте во вселенной. Всякие аналогии действительны лишь до определенного момента. Данные аспекты аналогии никак нельзя признать действительными.
В ответ на тринитарные проблемы, следует отметить, что в течение веков значение слова «лицо» существенно изменилось. Слово «лицо» не имеет одинакового значения в следующих двух предложениях:
1. Бог существует в трех лицах.
2. Бог является лицом.
Мы рассмотрим этот вопрос подробнее в связи с самой доктриной о Троице (см. главу 8). Сейчас обратим наше внимание на исследование термина «лицо» (или «личность»).
Определение «личности»
В общеупотребительном значении слово «лицо» (или «личность») стало обозначать немногим более, чем просто «отдельного человека». Это делает определение «Бог — личность» несколько проблематичным. Однако, как можно предположить, идея о «личностности» имеет свои скрытые глубины, которые на первый взгляд можно пропустить. Первоначальным значением латинского слова «persona» («личность») было «маска».
Развитие значения слова «persona» представляет собой само по себе захватывающий предмет для рассмотрения. Возможно, есть этимологическая связь между этим латинским и этрусским словом, обозначающим богиню Персефону (на этрусском языке говорило население древней Италии в окрестностях Рима). Участники празднеств, устраиваемых в ее честь, которые часто перерастали в оргии, одевали маски. Ко времени Цицерона, это слово приобрело целый спектр значений. Хотя значение «маска» все еще было основным, возник ряд интересных оттенков. Маски широко использовали в римских театрах, где они обозначали роли, играемые актерами в драмах. «Persona», таким образом, стало обозначать как «театральную маску», так и «театральный персонаж» или «роль в пьесе».
Раннее развитие этой идеи в христианском богословии принадлежит перу Тертуллиана. С точки зрения Тертуллиана, лицо это существо, которое говорит и действует. (Здесь ясно видно театральное происхождение этого термина). Окончательная формулировка этого определения принадлежит Боэцию. Еще в шестом веке он предложил следующее определение: «Persona est naturae rationabilis individua substantia» («Лицо это индивидуальная субстанция, имеющая разумную природу»).
Для раннехристианских авторов, слова «лицо», «личность» обозначали выражение индивидуальности человека, проявлявшейся в его словах и действиях. Однако, самым важным представляется акцент на социальных взаимоотношениях. Личностью можно назвать того, кто играет роль в социальной драме, кто вступает в отношения с другими. Личность имеет свою роль в системе общественных отношений. «Индивидуальность» не предполагает социальные отношения, в то время как «лицо» относится к роли, играемой индивидуумом в системе отношений, посредством которых это лицо воспринимается как отличное от других. Идея о «личностном Боге», таким образом, подразумевает Бога, с которым мы можем вступить в отношения, аналогичные тем, в которые мы вступаем с другими людьми.
В этой связи представляется полезным рассмотреть, какой подтекст несет в себе фраза «безличный Бог». Эта фраза наводит на мысль о Боге, Который отдален или отчужден, Который имеет дело с человечеством в целом (если вообще имеет), не принимая во внимание человеческую индивидуальность. Мысль о личностных отношениях, таких как любовь, предполагает, что отношения Бога с нами носят взаимный характер. Эта идея содержится в понятии о личностном Боге, а не в безличных концепциях о природе Бога. В идее о «безличном», которая проникла в христианскую мысль о природе Бога, присутствует сильный отрицательный оттенок.
Это положение можно полнее осознать, обратившись к безличным концепциям Бога, сформулированным Аристотелем и Спинозой. Как указал Дж. Уэбб.
«Аристотель не говорил и не мог говорить о любви Божией к нам в каком бы то ни было смысле. Согласно принципам аристотелевского богословия, Бог не может знать или любить что-то меньшее, чем Он сам… Он полностью трансцендентен и находится вне досягаемости для личного общения. Чрезвычайно поучительно проследить, какие изменения вносит верный последователь Аристотеля св. Фома Аквинский в понятие своего учителя о Боге, чтобы обосновать промысел Божий о людях и общение человека с Богом, которых требовали его вера и религиозный опыт».
Спиноза испытал ту же трудность. Он признавал, что мы, будучи людьми, должны любить Бога; однако, он никак не хотел признавать, что эта любовь каким-то образом разделяется Богом. Это улица с односторонним движением. Спиноза отказывался признать двусторонние взаимоотношения, которые подразумеваются понятием о Боге-личности, Который любит людей и любим ими.
С чего же начать более подробное рассмотрение того, что значит быть «лицом»? Ниже мы рассмотрим существенный вклад, сделанный в этот вопрос в двадцатом веке и получивший название диалогического персонализма. Однако, вначале вернемся к вопросу о том, почему христиане говорят о Боге и как о «лице», и как о «трех лицах».
Когда христиане говорят о Боге как о личности, они имеют в виду то, что с Богом возможно вступить в личные отношения. Человеческие личные отношения признаны подходящей аналогией или моделью наших отношений с Богом. Интересным в этом отношении представляется использование Павлом образа примирения, поскольку он подразумевает аналогию между примирением двух отчужденных людей и примирением грешного человека с Богом.
Когда говорят о Боге как о трех лицах, то признают сложность этих отношений с Богом и того, как они устанавливаются. Этим признается сложность божественных действий, которые стоят за способностью Бога вступать в отношения с нами, людьми. Этим выражается понимание того, что внутри Самой Троицы существует целая сеть взаимоотношений, и эта сеть лежит в основе наших отношений с Богом. Эти вопросы будут подробнее исследованы в ходе нашего рассмотрения Самой Троицы. Сейчас обратим наше внимание на современный философский анализ идеи о «лице», который представляет значительный интерес для христианского богословия.
Диалогический персонализм
В своей крупной работе «Я и Ты» (1927 г.) еврейский автор Мартин Бубер провел основополагающее разграничение между двумя категориями взаимоотношений: отношениями «Я-Ты», которые носят «личный» характер, и отношениями «Я-Оно», которые являются безличными Рассмотрим вначале это основополагающее разграничение подробнее, а затем перейдем к исследованию его богословского значения.
1. Отношения «Я-Оно». Бубер использует эту категорию для обозначения отношений между субъектами и объектами — например, между человеком и карандашом. Человек активен, в то время как карандаш пассивен. На философском языке эта категория часто называется» субъектно-объектными отношениями, в которых активный субъект (в данном случае, человек) вступает в связь с неактивным объектом (в данном случае, карандашом). Согласно Буберу субъект действует как «Я», а объект — как «Оно». Таким образом, отношения между человеком и карандашом можно назвать отношениями типа «Я-Оно».
2. Отношения «Я-Ты». Рассматривая эту категорию, мы подходим к самому сердцу философии Бубера. Отношения типа «Я-Ты» существуют между двумя активными субъектами — между двумя лицами. Это нечто взаимное и обоюдное. «Элемент «Я» отношений «Я-Ты» выступает как личность и начинает осознавать себя». Иными словами, Бубер высказывает предположение, что человеческие взаимоотношения могут послужить примером наиболее существенных черт отношений «Я-Ты».Именно эти отношения, эта неуловимая и невидимая связь между двумя лицами, лежат в центре идеи Бубера об отношениях «Я-Ты».
Познание типа «Я-Оно» можно охарактеризовать как косвенное, опосредованное и имеющее особое содержание. В отличие от этого, познание «Я-Ты» является прямым, непосредственным и в нем отсутствует какое-либо особое содержание. «Оно» узнается по измеримым параметрам — высоте, весу, цвету. Мы можем дать ему хорошее физическое описание. Однако, «Ты» познается непосредственно. Язык позволяет нам сделать жизненно важное разграничение между «знанием о чем-либо» и «знанием кого-либо». Приблизительно это же разграничение стоит за буберовскими категориями отношений «Я-Оно» и «Я-Ты». Мы знаем про «Оно», однако, мы знаем и нас знает «Ты». «Знание о чем-либо» подразумевает способность выразить содержание знания. Однако, в строгом смысле слова, «знание кого-либо не имеет содержания». Это знание не может быть по-настоящему выражено.
Таким образом, для Бубера отношения «Я-Ты» выступают как взаимные, обоюдные и бессодержательные. В них оба партнера сохраняют свою субъективность и воспринимают другое лицо как субъект, а не объект. В то время как отношения «Я-Оно» подразумевают активный субъект, изучающий пассивный объект, отношения «Я-Ты» предусматривают связь двух взаимно активных субъектов. Именно эти отношения — нечто, не имеющее реального содержания, но тем не менее существующее — находятся в центре личного взаимодействия. Используя слова Бубера «не особое содержание, но Присутствие, Присутствие как сила».
Каковы же богословские следствия этого подхода? В чем философия Бубера помогает нам понять и исследовать идею о Боге как личности? Возникает целый ряд ключевых идей, каждая из которых имеет важное и полезное богословское применение. Кроме того, Бубер сам предвосхитил некоторые из них. В заключительных разделах книги «Я и Ты» он исследует приложение своего подхода к рассуждениям о Боге — или, используя предложенный им термин, «Абсолютном Ты».
1. Согласно Мартину Буберу, Бога нельзя свести к концепции или какой-то аккуратной концептуальной формулировке. Так можно относиться только к «Оно». Для Бубера Бог есть «Ты, который, по самой Своей природе, не может стать Оно. Иными словами, Он является существом, которое отвергает всякие попытки объективации и превосходит всякое описание. » Богословие должно научиться признавать реальность присутствия Божиего, осознавая, что это присутствие не может быть сведено к аккуратному набору тезисов.
2. Этот подход также дает нам ряд важных взглядов на идею об откровении (см. раздел «Модели откровения» в главе 6). С точки зрения христианского богословия, откровение Божье не просто открытие фактов о Боге, но Самооткровение Божье. Открытие идей о Боге должно дополняться откровением Бога как лица, присутствие должно сопровождать содержание. Мы могли бы сказать, что откровение включает знание Бога и как «Оно» и как «Ты». Мы узнаем что-то о Боге; однако, в тоже время мы узнаем Бога. Познание Бога, таким образом, оказывается не просто сбором информации о Боге, но и личными отношениями.
3. «Диалогический персонализм» Бубера также избегает идеи о Боге как объекте, которая, вероятно, выступает в роли наиболее слабого и сильно критикуемого аспекта определенной части либерального богословия девятнадцатого века. Характерная для девятнадцатого века фраза»поиски Бога человеком» выражала главное положение этого взгляда: Бог есть «Оно», пассивный объект, ждущий обнаружения богословами, которые выступают в роли активных субъектов. Авторы диалектической школы, особенно Эмиль Бруннер в своей работе «Истина как встреча», утверждали, что Бога следует рассматривать как Ты — активный субъект. Как Таковой, Бог может отнять у людей инициативу — через Самооткровение и готовность быть познанным в исторической и личной форме, а именно, в лице Иисуса Христа. Богословие, таким образом, становится не богоискательством, а человеческим откликом на Самооткровение Божье.
Этот акцент на «Боге-личности» ставит ряд вопросов, один из которых касается степени, в которой Бог может разделять человеческие переживания. Если Бог личностей, то можно говорить о том, что Бог «любит» людей. Насколько далеко можно эту мысль довести? Можно ли, например, говорить о «страдающем» Боге?
МОЖЕТ ЛИ БОГ СТРАДАТЬ?
Христианское богословие поднимает ряд захватывающих вопросов. Некоторые из них интересны сами по себе. Другие интересны, потому что они открывают перед нами вопросы более широкие. Вопрос о том, может ли Бог страдать, принадлежит к обеим категориям. Если Бог может страдать, то сразу же возникает точка соприкосновения между Богом и болью человеческого мира. О Боге нельзя в таком случае сказать, что Он защищен от страданий творения. Это имеет большое значение для размышлений над проблемой зла и страдания.
Этот вопрос представляет интерес и в другом аспекте. Он приглашает нас поразмышлять над тем, почему такое большое количество авторов питает отвращение к мысли о «страдающем Боге». Для исследования этого вопроса рассмотрим исторический фон раннехристианского богословия. Хотя христианство возникло в Палестине, оно стремительно распространилось в другие области Восточного Средиземноморья, такие как современная Турция и Египет, и утвердилось в таких городах как Антиохия и Александрия. В ходе этого процесса оно вступило в соприкосновение с эллинистической культурой и греческим образом мысли.
Одним из основных вопросов, которые возникают из этого наблюдения, выявляется следующий. Восприняли ли христианские богословы, работающие в эллинистическом окружении, какие-либо греческие мысли? Иными словами, исказилось ли в основе своей палестинское Евангелие при прохождении через эллинистическую призму? Особое внимание было сосредоточено на введении в богословие метафизических терминов. Некоторые ученые считают, что произошло наложение статического греческого образа мысли на динамичное семитское мировоззрение. В результате, как утверждают они, произошло искажение смысла Евангелия.
Со времен эпохи Просвещения, этот вопрос стал привлекать все более серьезное внимание. Большое значение в этой связи имело движение, известное как движение «истории догмы» (рабочий перевод несколько устрашающего немецкого термина «Dogmengeschichte»). Такие авторы как Адольф фон Гарнак (1851- 1930 гг.) изучали историческое развитие христианской доктрины с целью установления, можно ли эти искажения выявить и исправить. В своей солидной работе «История догмы», которая в английском переводе занимает семь томов, Гарнак утверждает, что метафизике нельзя было позволить проникнуть в христианское богословие С точки зрения Гарнака, классическим примером доктрины, покоящейся на метафизическом, а не на евангелическом основании служит доктрина о воплощении.
Многие авторы, которые считали, что Гарнак неправ, подвергая таким образом доктрину о воплощении критике, тем не менее полагали, что классические греческие идеалы все же проникли в христианское богословие. Поиски этих нежелательных заимствований продолжались. В настоящее время общепризнанно, что идея о Боге, который неподвержен страданиям, может представлять собой именно то, о чем беспокоился Гарнак. Ниже мы рассмотрим классическую языческую идею об «apatheia» («бесстрастности» или «нечувствительности») Божьей — взгляд, согласно которому, Бог неподвержен каким-либо человеческим эмоциям или боли.
Классический взгляд: Бесстрастность Бога
В классическом понимании Бога, выраженном, например, в таких платоновских диалогах как «Республика», преобладает понятие о совершенстве. Быть совершенным означает быть неизменным и самодостаточным. Невозможно, поэтому, чтобы такое совершенное существо было затронуто или изменено чем-то кроме себя самого. Кроме того, совершенство понималось в очень статичном смысле. Если Бог совершенен, то изменения в какую-либо сторону невозможны. Если Бог изменяется, то Он либо отдаляется от совершенства (что означает, что Он более не совершенен), либо двигается к совершенству (что означает, что Он не был совершенен в прошлом). Вторя этим идеям, Аристотель заявил, что «всякое изменение будет изменением к худшему», и таким образом, оградил божественное существо от изменений и страданий.
Такое понимание Бога перешло в христианское богословие еще на ранней стадии. Филон Александрийский, эллинизированный иудей, чьи произведения пользовались популярностью у раннехристианских авторов, написал трактат, озаглавленный «Quod Deus immutabilis sit» («О том, что Бог неизменен»), в котором страстно отстаивал бесстрастность Божию. Места Библии, в которых говорится о страданиях Бога, утверждал он, следует воспринимать как метафоры и не признавать за ними их полного буквального значения. Признание изменяемости Божьей означает отрицание божественного совершенства. «Что может быть дерзостней, чем предполагать, что Неизменный изменяется?» — спрашивал Филон Казалось, что на этот вопрос не может быть ответа.
С точки зрения Филона, нельзя допустить, чтобы Бог страдал или испытывал что-то, похожее на страсть. Находясь под влиянием этой идеи, Ансельм Кентерберийский утверждал, что Бог сострадателен в понятиях нашего опыта, но не в понятиях Своей божественной сущности. Язык любви и сострадания, примененный в отношении Бога, рассматривается как образный. Мы можем воспринимать Бога сострадательным, тем не менее, это не означает, что Богу действительно присуща сострадательность. Ансельм рассуждает об этом в своей работе «Proslogion»:
«Ты сострадателен в понятиях нашего опыта, но не в понятиях своего существа… Так как, когда ты видишь нас в нашем негодном состоянии, мы ощущаем действие этого сострадания, но не ощущаем это чувство. Так что ты сострадателен, поскольку ты спасаешь негодных и щадишь тех, кто грешит против тебя, однако, Ты не сострадателен, потому что Ты не испытываешь сострадания к негодности».
Фома Аквинский развивает этот взгляд, в первую очередь, в своих размышлениях о любви Божией к грешникам. Любовь подразумевает уязвимость и, потенциально, Бога могут тронуть наши горести или несчастья. Фома Аквинский отбрасывает эту возможность: «Милосердие является чертой Бога, при условии, что оно считается действием, а не чувством страдания. Богу не пристало печалиться о несчастьях других».
Здесь возникает очевидная трудность. Иисус Христос страдал и умер на кресте. Традиционное христианское богословие заявляет, что Иисус Христос есть воплощенный Бог. Из этого, казалось бы, следует, что Бог страдал во Христе. (Здесь имеется в виду вопрос о «передаче свойств», который будет рассмотрен в соответствующем разделе в следующей главе). Ничего подобного, заявляет большинство патристических авторов, находящихся под глубоким влиянием языческой идее о бесстрастности Бога. Иисус Христос страдал в Своей человеческой, а не божественной природе. Таким образом, Бог не испытал человеческие страдания и оставался незатронутым этим аспектом мира.
Страдающий Бог
Выше мы уже видели, как в патристический и средневековый периоды идея о бесстрастности Бога достигла значительного влияния. И все же, она вызвала протесты. Вероятно, наиболее известным из них можно считать «богословие креста» Мартина Лютера, которое возникло в период 1518-1519 гг. В ходе Гейдельбергского диспута (1518г.) Лютер противопоставил два образа мысли о Боге. «Богословие славы» (theologia gloriae) воспринимает славу, силу и мудрость Божию в творении «Богословие креста» (theologia crucis) выявляет скрытые страдания Божьи и Его унижение на кресте Христовом. Говоря о том, как Бог участвует в страданиях распятого Христа, Лютер намеренно использует фразу «Deus crucifixus» («распятый Бог»).
В конце двадцатого века говорить о страдающем Боге стало своего рода «новой ортодоксальностью». Книга Юргена Мольтмана «Распятый Бог» (1974 г.) считается наиболее значительной работой, излагающей эту мысль, она вызвала оживленные обсуждения. Что же привело к возрождению идеи о страдающем Боге? Можно выделить три причины, каждая из которых возникла в период после первой мировой войны. Их сочетание привело к возникновению и широкому распространению скептицизма в отношении традиционных идей о бесстрастности Божией.
1. Возникновение протестующего атеизма. Ужасы первой мировой войны оказали глубокое воздействие на западную богословскую мысль. Страдания этого периода привели к широкому распространению мнения, что либеральный протестантизм был роковым образом скомпрометирован своим оптимистическим взглядом на природу человека. Далеко не случайно, что после этой трагедии возникло диалектическое богословие. Другим важным следствием стало движение, известное как «протестующий атеизм», которое выдвинуло серьезные нравственные возражения против веры в Бога. Как можно было верить в Бога, Который стоял выше таких страданий и боли мира.
Зарождение подобных идей можно найти в романе Федора Достоевского «Братья Карамазовы». Они получили более полное развитие в двадцатом веке, часто используя в качестве модели персонаж из романа Достоевского, Ивана Карамазова. Бунт Карамазова против Бога (или, точнее, идеи о Боге) имеет в своей основе отказ признать то, что страдания невинного ребенка могут быть оправданы. Альбер Камю развил эти идеи и своей работе «L’homme revolte» («Бунтующий человек»), в которой карамазовский протест был выражен как «метафизический бунт». Такие авторы как Юрген Мольтман видели в этом протесте против невозмутимого Бога «единственный серьезный повод для атеизма». Эта глубоко нравственная форма атеизма требовала серьезного ответа со стороны богословия — богословия страдающего Бога.
2. Возрождение интереса к работам Лютера. В 1883 г. было начато веймарское издание произведений Лютера, посвященное 400-летней годовщине со дня его рождения. Возникшая в результате этого издания доступность трудов Лютера (многие из которых не были ранее опубликованы) привела к возрождению его научных взглядов, особенно в немецких богословских кругах. Такие ученые, как Карл Холль, подготовили почву для оживления интереса ко многим идеям Лютера, особенно к «богословию креста». Лютеровские идеи о «Боге, Который скрыт в страдании» стали доступны именно в тот момент, когда они были нужны.
3. Растущее влияние движения «истории догмы». Хотя это движение достигло своей кульминации в конце девятнадцатого века, потребовалось некоторое время для того, чтобы его воздействие приникло в христианское богословие в целом. Ко времени окончания первой мировой войны, возросло осознание того, что в христианское богословие проникли многочисленные греческие идеи (например, о бесстрастности Божией). Значительное внимание было обращено на искоренение этих идей. Протестующий атеизм создал климат, в котором стало апологетической необходимостью говорить о страдающем Боге. Сторонники движения «истории догмы» объявили, что в патристический период христианская мысль повернулось в неправильную сторону, и что создавшееся положение можно успешно исправить. Заявления христиан о том, что Бог выше страданий или что он неуязвим, были признаны неподлинными. Настало время выявить подлинные христианские идеи о страданиях Бога во Христе.
Следует также упомянуть еще о трех соображениях. Во-первых, процессуальная мысль дала новый стимул к тому, чтобы видеть в Боге «товарища по страданию, Который понимает» (А. Н. Уайтхед). И все же, многие из тех, кто приветствовал этот взгляд, колебались по поводу богословских следствий, которые вытекали из него. Акцент процессуальной мысли на главенстве творческого начала, казалось, в значительной мере не согласовывался с традиционной христианской мыслью о трансцендентности Бога. Приемлемой альтернативой было обоснование понятия о Боге как о «товарище по страданиям» Самоограничением Божьим, особенно во кресте Христовом.
Во-вторых, новые исследования Ветхого Завета — например, работы Авраама Гешеля «Бог пророков» (1930 г.) и Т. Э. Фретхайма «Страдания Бога» (1984 г.) — привлекли внимание к тому, как в Ветхом Завете Бог часто изображался разделяющим горести Израиля. Бога ранят и трогают страдания Его народа. Если классический теизм не мог примириться с этим взглядом, то тем хуже для него.
В-третьих, само понятие о «любви» стало в нынешнем веке предметом оживленного обсуждения. Богословы, стоящие на традиционных позициях — например, позициях Ансельма и Фомы Аквинского — определяли любовь как выражение и проявление заботы и доброй воли по отношению к другим. Согласно этому определению вполне можно говорить о «бесстрастной любви Божьей» — то есть, о любви, не вызывающей эмоциональных переживаний по поводу положения объекта любви. И все же, новый интерес к психологии человеческих эмоций поставил ряд вопросов по поводу этого понятия о любви. Можно ли по-настоящему говорить о «любви» без взаимного участия в страданиях и чувствах? «Любовь» подразумевает осознание любящим страданий любимого и поэтому, представляет собой форму участия в горестях. Подобные соображения подорвали интуитивную (но не интеллектуальную) достоверность идеи о бесстрастном Боге.
Среди важнейших работ по вопросу о богословских следствиях идеи о «страдающем Боге» следует, очевидно, выделить две, как имеющие особое значение.
1. В своей работе «Распятый Бог» (1974 г.) Юрген Мольтман утверждал, что крест выступает в качестве одновременно основания и критерия истинного христианского богословия. Страсти Христа, и особенно Его возглас — «Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мр.15.34) — стоит в центре христианского мышления. Крест следует рассматривать как событие, произошедшее между Отцом и Сыном, в котором Отец выстрадал смерть Своего Сына, чтобы искупить грешное человечество.
Мольтман утверждает, что Бога, Который не может страдать, можно считать ущербным, а не совершенным Богом. Подчеркивая, что Бога нельзя заставить измениться или претерпеть страдания, Мольтман заявляет, что Бог Сам пожелал претерпеть эти страдания. Эти страдания Бога становятся следствием Его решения, и готовности страдать:
«Бог, Который не может страдать, беднее любого человека. Поскольку Бог, Который не в состоянии страдать, является Существом, Которое не может проявить участие. Страдания и несправедливость не трогают Его. А поскольку Он совершенно нечувствителен, Его ничто не может тронуть или потрясти. Он не может плакать, так как у Него нет слез. Тот, кто не может страдать, не может и любить. Поэтому, Он оказывается Существом без любви».
Здесь Мольтман сводит воедино ряд соображений, которые были отмечены выше, включая идею о том, что любовь предусматривает участие любящего в страданиях любимого.
2. В своей работе «Богословие боли Божьей» (1946 г.) японский автор Казо Китамори утверждает, что истинная любовь коренится в страданиях. «Бог является раненым Господом, несущим боль в Себе». Бог, благодаря тому, что Он Сам испытывает боль и страдания, в состоянии придать человеческим страданиям смысл и достоинство. Как и Мольтман, Китамори основывается на лютеровском богословии креста.
На первый взгляд, мысль о страдающем Боге может показаться еретичной в глазах христианской ортодоксальности. В патристическом богословии можно выделить два неприемлемых взгляда, связанных со страданиями Бога — патрипассианство и теопасхитизм. Первый считался ересью, а второй потенциально вводящим в заблуждение. Оба они заслуживают краткого рассмотрения.
Патрипассианство возникло в III в. и было связано с такими авторами как, Ноэт, Праксей и Савеллий. Оно было основано на вере, что Отец страдал так же, как и Сын. Иными словами, страдания Христа на кресте следует считать страданиями и Отца. По мнению этих авторов, единственными отличиями между Лицами Троицы выступает образ действий или функции. Иными словами, Отец, Сын и Святой Дух представляются лишь различными способами бытия или выражения одной и той же божественной сущности. Эта форма модализма, часто известная как савеллианство, будет рассмотрена ниже в связи с доктриной о Троице.
Теопасхитизм возник в VI в. и связан с такими авторами, как Иоанн Максенций. Основным положением этого движения было «Одно из Лиц Троицы было распято». Эта формула может быть истолкована во вполне ортодоксальном смысле (она похожа на известную формулу Лютера «распятый Бог») и как таковая, пользовалась поддержкой Леонтия Византийского. Однако, более осторожные авторы, такие как папа Гормизд (умер в 523 г.), считали эту доктрину потенциально вводящей в заблуждение, и от нее постепенно отказались.
Доктрина о страдающем Боге оправдывает теопасхитизм и трактует взаимоотношения страдающего Бога и Христа таким образом, что удается избежать патрипассианских трудностей. Китамори, например, выделяет способы которыми Отец и Сын страдают. «Бог Отец, Который скрыл Себя в смерти Бога Сына, является Богом в боли. Поэтому, боль Бога не просто боль Бога Сына или Бога Отца, но боль двух Лиц, Которые по существу едины». Вероятно, наиболее утонченная формулировка этой доктрины содержится в работе Юргена Мольтмана «Распятый Бог» и звучит следующим образом.
«Отец и Сын страдают — однако, они испытывают это страдание по разному. Сын страдает от боли и смерти на кресте; Отец теряет Сына и страдает от этой потери. Хотя в крестных страданиях участвуют и Отец, и Сын, их участие нельзя назвать идентичным (патрипассианская позиция), а различным. «В страстях Сына Отец Сам испытывает боль оставленности. В смерти Сына смерть приходит к Самому Богу, и Отец, в Своей любви к покинутому человечеству, страдает от смерти Сына».
Уверенное заявление Мольтмана о «смерти Бога» естественным образом подводит нас к рассмотрению вопроса о том, можно ли считать Бога умершим.
Смерть Бога?
Если Бог может страдать, то может ли Он умереть? Или он мертв сейчас? Эти вопросы требуют рассмотрения в ходе любых рассуждений, касающихся страданий Бога во Христе. Свидетельствами христианских верований служат только учебники по богословию, но и религиозные гимны. Целый ряд известных гимнов христианской Церкви упоминает о смерти Бога, ликуя по поводу парадокса, заключающегося в том, что бессмертный Бог может умереть на кресте. Вероятно наиболее известным примером может послужить гимн «Может ли это быть», написанный Чарльзом Уэсли в восемнадцатом веке. Он включает такие строки:
Поразительная любовь! Как это может быть,
Чтобы Ты, мой Бог, умер за меня?
Эти строки выражают мысль о том, что бессмертный Бог отдается смерти, что становится выражением любви и верности обетованиям. Эта же мысль выражена и в другом месте этого же гимна:
Все это тайна! Бессмертный умирает!
Как постичь Его удивительный замысел?
Но как же, возникает неизбежный вопрос, можно говорить о том, что Бог «умирает»?
В течение нескольких недель в 1965 г. вопросы богословия не сходили с первых полос газет в Соединенных Штатах. Журнал «Time» вышел специальным выпуском, в котором объявлялось, что Бог мертв. Такие лозунги, как «Бог мертв» и «Смерть Бога» привлекли к себе общенародный интерес. В журнале «Christian Century» от 16 февраля 1966 года был помещен сатирический бланк заявления о вступлении в «Клуб мертвого Бога». В научных журналах стали появляться новые термины: такие слова, как «теотанасия», «теотанатология» и «теотанатопсис» были у всех на слуху, пока, к счастью, они не были преданы заслуженному забвению.
За лозунгом «Смерть Бога» можно выявить два совершенно различных потока рассуждений.
1. Мнение, связываемое, главным образом, с немецким философом Ницше, о том, что человеческая цивилизация достигла такой стадии своего развития, что она может отказаться от понятия о Боге. Кризис веры на Западе, особенно в Западной Европе, который зарождался в девятнадцатом веке, наконец достиг зрелости. Историк современной мысли Карл Бекер описывает это явление следующим образом:
«Это напоминало слухи, которые зародились неизвестно когда, однако, стали такими настойчивыми, что их нельзя было более игнорировать: слух о том, что Бог, тайно уйдя ночью, собирался пересечь границы известного мира и оставить человечество в беде. Нам необходимо осознать, что в те годы над Богом проходил суд».
Те же чувства выражены в поэме Т. С. Элиота «Скала»:
«Кажется, что случилось то, что никогда не случалось раньше: хотя мы не знаем, когда, почему, как и где.
Люди оставили Бога, но не ради других богов; и этого раньше никогда не бывало».
Заявление Ницше (»Счастливая наука», 1882 г.) о том, что «Бог мертв! Бог остается мертвым! И это мы убили Его!» таким образом выражает общую культурную атмосферу, в которой не остается места для Бога. Этот светский взгляд хорошо исследован в работе Гебриэла Ваха-ниана «Смерть Бога: культура нашей постхристианской эры» (1961 г.). Вильям Гамильтон выразил это чувство следующим образом:
«Мы говорим не об отсутствии ощущения Бога, но об ощущении Его отсутствия… Необходимо заявить о смерти Бога; уверенность, с которой мы считали, можно говорить о Боге, прошла… Остается чувство пустоты, неверия, потерянности, отсутствия не просто идолов и богов, Самого Бога. Это ощущение не ограничивается несколькими невротичными типами, оно не относится к частным или внутренним. Смерть Бога — публичное событие нашей истории».
Хотя предсказания полной секуляризации западного общества остаются неисполнившимися, мотив «смерти Бога» передает атмосферу этого критического момента западной культуры.
Это явление имело важные следствия для тех христианских богословов, которые в своих рассуждениях исходили из событий культурной жизни. В своей работе «Светское значение Евангелия» (1963 г.) Пауль ван Бурен, утверждая, что слово «Бог» перестало иметь какое-либо значение, пытается изложить евангелие в чисто атеистическом свете. Вера в трансцендентного Бога подменяется приверженностью к «этике Иисуса», в центре которой находится уважение к образу жизни Иисуса. В своей работе «Евангелие христианского атеизма» (1966 г.) Томас Дж. Дж. Альтицер вновь поднял вопрос о том, что, хотя нельзя больше говорить о том, что Иисус был Богом, можно сказать, что Бог был Иисусом -придавая таким образом авторитет словам и поступкам Иисуса, несмотря на то, что вера в Бога более не сохраняется.
2. Этому полностью противостоит мнение о том, что Иисус Христос имеет столь высокую степень отождествления с Богом, что можно говорить о Боге «умирающем» во Христе. Точно так, как можно говорить о том, что Бог страдал во Христе, можно говорить и о том, что Бог таким же образом испытал смерть или «тленность». Этот взгляд представляет значительно меньший культурный интерес, хотя он, вероятно имеет большую важность в богословском отношении. Частично, в ответ на определенные явления в Соединенных Штатах, в частности на широкое распространение лозунга «Бог мертв», Эберхард Юнгель написал работу, озаглавленную «Смерть живого Бога» (1968 г.) в которой он утверждает, что через смерть Христа Бог вовлекается в » Verganglichkeit» — немецкое слово, которое часто переводится как «тленность». Таким образом, Юнгель, который подробнее разработал эти идеи в своей книге «Бог как тайна мира» (1983 г.), видит в теме «смерти Бога» важное утверждение самоотождествления Бога с преходящим миром страданий. Разрабатывая родственную идею в своей работе «Распятый Бог», Юрген Мольтман говорит (хотя, как может показаться, несколько завуалировано) о «смерти Бога». Бог отождествляет Себя со всеми, кто страдает и умирает, и таким образом участвует в человеческих страданиях и смерти. Эти моменты человеческой истории включаются в историю Бога. «Признание Бога в крестных страданиях Христа… означает признание креста, неразрешимых страданий, смерти и безнадежного отрицания Бога». Мольтман излагает этот взгляд, используя страшный эпизод из романа Эли Визеля «Ночь», в котором описывается казнь в Освенциме. В толпе, которая наблюдала повешение трех человек, кто-то спросил «Где же Бог?». Мольтман приводит этот эпизод, чтобы показать, что через крест Христов Бог ощущает и испытывает смерть. Бог знает, что такое смерть.
ВСЕМОГУЩЕСТВО БОЖЬЕ
Никео-Цареградский символ веры начинается уверенными словами «Верую в Бога, Отца всемогущего…» Вера во «всемогущего» Бога, таким образом, представляет собой существенный элемент традиционной христианской веры. Что же означает «всемогущество» Божье? С точки зрения здравого смысла, можно определить всемогущество следующим образом: если Бог всемогущ, то Он может сделать все, что угодно. Конечно же, Бог не может создать квадратный круг или круглый треугольник; это было бы логическим противоречием. Однако, идея о божественном всемогуществе, похоже, подразумевает, что Бог может сделать все, что не влечет очевидное противоречие.
Более коварной проблемой становится следующий вопрос: «Может ли Бог создать камень, который нельзя поднять?». Если Бог не может создать такой камень, то идея о божественном всемогуществе представляется опровергнутой. Однако, если Бог может создать такой камень, тогда Он не может сделать другое — а именно, поднять этот камень. В обоих случаях следует, что Бог не всемогущ.
Такие логические изыскания представляют, несомненно, некоторую ценность, поскольку они проливают свет на трудности, с которыми сопряжены попытки описания Бога. Одним из важных правил христианского богословия является четкое определение значения терминов. Слова с одним значением в светском контексте, часто могут иметь другое, более тонкое и имеющее нюансы богословское значение. Как мы увидим ниже, отличным примером этого правила служит термин «всемогущество».
Определение «всемогущества»
Исследуем определение «всемогущества», рассмотрев некоторые доводы, приведенные К. С. Льюисом в его знаменитой книге «Проблема боли». Льюис начинает с постановки проблемы, которую он формулирует следующим образом:
«Если Бог благ, то Он хочет сделать Свои творения совершенно счастливыми, а если Бог всемогущ, то Он может сделать то, что Он хочет. Однако, Его творения несчастливы. Поэтому, Бог не достаточно благ и/или недостаточно могуществен. В этом заключается проблема боли в простейшей ее форме».
Что же имеется в виду под словами, что Бог всемогущ? Льюис утверждает, что это не означает, будто Бог может делать все. После того, как Бог решает сделать что-либо определенное, или повести себя определенным образом, другие возможности исключаются.
«Если вы сказали: «Бог может дать Своим творениям свободную волю и в то же время ее удержать», то вы ничего не сказали о Боге: бессмысленные сочетания слов не станут вдруг осмысленными только потому, что вы присоедините к ним два других слова: «Бог может». Остается истиной, что для Бога возможно любое дело: внутренняя невозможность не есть дело, а нечто не существующее реально».
Следовательно, Бог не может сделать то, что невозможно логически. Однако, Люис идет дальше: Бог не может сделать ничего, что не соответствует Его природе. Не просто логика, утверждает он, но сама природа Бога не дает ему делать определенные вещи.
Этот вопрос убедительно изложен Ансельмом Кентерберийским в его работе «Proslogion», когда он рассуждает о природе Бога.
«Как можно быть всемогущим и в то же время не иметь возможности делать все? Но как можно делать все и в то же время не быть испорченным, не лгать, не делать истинное ложным?… Или способность делать это служит выражением не силы, а бессилия».
Иными словами говоря, некоторые качества могут быть истолкованы как результат отсутствия силы, а не ее наличия. Рассмотрим, например, вопрос: «Может ли Бог согрешить? Христианское богословие склонно игнорировать этот вопрос как абсурдный. Характерным можно считать ответ Фомы Аквинского:
«Грех означает отсутствие действий. Поэтому, способность согрешить означает неспособность предпринять какие-то действия, что несовместимо со всемогуществом. Бог не может согрешить именно потому, что Он всемогущ».
В этой связи, однако, следует упомянуть еще об одном сложном вопросе, который подвергся исследованию таких авторов, как Вильям Оккам. Он касается «двух сил Божьих» и будет рассматриваться в следующем разделе данной книги.
Две силы Божьи
Как может Бог действовать абсолютно надежно, не будучи подвержен внешней силе, которая заставляет Его действовать определенным образом? Этот вопрос вызвал жаркие споры в Париже в XIII в. в связи с определенной формой детерминизма, связанной со взглядами Аверроэса. С точки зрения Аверроэса, надежность Бога основана на внешнем воздействии. Бог вынужден действовать определенным образом и, поэтому, действует надежно и последовательно. Такой подход, однако, вызвал серьезные подозрения у многих богословов, которые видели в нем грубое отрицание божественной свободы. Но как же можно сказать, что Бог действует последовательно, если это не происходит под внешним принуждением.
Ответ, данный на этот вопрос такими авторами как Дунс Скот и Вильям Оккам, можно свести к следующему: надежность Бога в конечном итоге коренится в самой божественной природе. Бог действует надежно не потому, что кто-то заставляет Бога действовать таким образом, а из-за сознательного и свободного божественного решения действовать именно так.
Рассматривая первую строку апостольского символа веры -«Верую в Бога, Отца всемогущего» — Оккам задается вопросом, что же точно имеется в виду под словом «всемогущий» (omnipotens). Это не может означать, утверждает он, что Бог в настоящее время может делать все; имеется в виду, что Бог когда-то имел такую свободу. В настоящее время Бог утвердил миропорядок, который отражает любящую и праведную божественную волю — и этот порядок, однажды утвержденный, останется таковым до конца времен.
Для обозначения этих двух понятий Оккам использует два разных термина. «Абсолютная сила Божия» (potentia absolutd) обозначает выбор, который стоял перед Богом до того, как он выбрал определенный образ действий или миропорядок. «Предопределенная сила Божия» (potentia ordinata) обозначает то, как обстоят дела сейчас, что отражает порядок, установленный самим Творцом. Это не два возможных варианта, которые стоят перед Богом сейчас. Это два различных момента в великой домостроительстве спасения. Нас интересует предопределенная сила Божья — то, каким образом Бог упорядочил Свое творение в настоящий момент.
Это разграничение представляется очень важным, хотя и сложным. Ввиду этого, рассмотрим вопрос подробнее. Оккам приглашает нас рассмотреть две различные ситуации, в которых можно говорить о «всемогуществе Божьем». Первая из них заключается в том, что перед Богом стоит целый ряд возможных вариантов действия — например, сотворить мир или не сотворить мир. Бог может выбрать осуществление любой из этих возможностей. Это абсолютная сила Божья.
Однако, после этого Бог делает свой выбор и приводит их в бытие. Теперь мы находимся в области предопределенной силы Божией — области, в которой сила Божия ограничена самим божественным решением. Суть рассуждений Оккама сводится к следующему: решив осуществить эти возможности, Бог также решил не осуществлять другие. Избрание одного означает отказ от другого. После того, как Бог решил сотворить мир, возможность не сотворить мир была отклонена. Это означает, что существуют дела, которые Бог когда-то мог сотворить, однако, сейчас Он их делать не может. Хотя Бог мог бы решить не сотворить мир, Он сознательно отверг эту возможность. Это отрицание означает, что эта возможность более неосуществима.
На первый взгляд, это приводит к парадоксальной ситуации. Из-за божественного всемогущества, Бог сейчас не может делать все. Воспользовавшись божественной силой, Бог ограничил круг возможностей. С точки зрения Оккама, Бог не может делать все. Бог сознательно ограничил Свои возможности. Является ли это противоречием? Нет. Если Бог действительно способен делать все, тогда Он может избрать сделать что-то и остаться верным своему выбору. Это понятие о божественном самоограничении, исследованное Оккамом, представляет большое значение для современного богословия и заслуживает более подробного рассмотрения.
Понятие о божественном самоограничении
Идея о божественном самоограничении вновь привлекла к себе внимание в XIX в., особенно в христологическом плане. Наиболее популярным библейским местом, используемым в связи с идеей о божественном самоограничении, выступает отрывок Флп.2.6-7, в котором говорится о «Самоуничижении» Христа. По отношению к этому подходу стал широко использоваться термин «кенотицизм» (от греческого «kenosis», «уничижение»).
Такие немецкие авторы, как Готфрид Томасиус (1802-1875 гг.), Ф. Г. Р. фон Франк (1827-1894 гг.) и В. Ф. Гесс (1819-1891 гг.), утверждали, что Бог избрал путь самоограничения, воплотившись во Христе. Г. Томасиус занял позицию, согласно которой во Христе Бог (или точнее, божественный Логос) отказался от метафизических божественных свойств (таких, как всемогущество, всеведение, вездесущность), сохранив Свои нравственные свойства (такие, как божественная любовь, праведность и святость). В. Ф. Гесс, однако, настаивал на том, что в воплощении Бог отказался от всех божественных свойств, сделав невозможным говорить о «божественности» Христа в каком-либо смысле.
В Англии идеи кенотицизма возникли позднее и приняли несколько другую форму. Убежденные в том, что традиционные христологические системы не отдавали должное человеческим свойствам Христа (склоняясь к изображению Его в терминах, близких к докетизму), такие авторы, как Чарльз Гор (1853-1932 гг.) и П. Т. Форсит (1848-1921 гг.) утверждали, что следует отказаться от тех божественных свойств, которые перечеркивают человеческую природу Христа. Так, в работе Ч. Гора «Воплощение Сына Божьего» (1891 г.) развивается идея о том, что полное земное вочеловечивание Христа предусматривает добровольный отказ от божественного знания, что приводит к человеческому невежеству. Таким образом, снимаются некоторые трудности, возникающие из замечаний, что в библейских рассказах об Иисусе временами говорится о Его ограниченных знаниях.
Вероятно, наиболее драматичное изложение этой мысли о божественном самоограничении содержится в работе Дитриха Бонхеффера «Письма из тюрьмы»:
«Бог позволяет вытолкнуть Себя из мира на кресте. Он оказывается слабым и беспомощным в мире, однако, таким и только таким способом Он может быть с нами и помочь нам… Библия направляет нас к слабому и страдающему Богу; только страдающий Бог может помочь».
В наш век, когда идея о силе вызывает все больше подозрений, полезным представляется напоминание о том, что разговоры о «Боге всемогущем» не обязательно подразумевают, что Бог является тираном — Он предпочел быть рядом со Своим народом в его беспомощности. Эта тема важна для истолкования креста Христова, к которому мы вскоре обратимся.
БОГ В ПРОЦЕССУАЛЬНОЙ МЫСЛИ
Обычно считается, что истоки процессуальной мысли лежат в произведениях американского философа Альфреда Норта Уайтхеда (1861-1947 гг.), особенно в его работе «Процесс и реальность» (1929 г.). Протестуя против довольно статичного взгляда на мир, связанного с традиционной метафизикой (выраженного в таких идеях как «вещество» и «сущность»), Уайтхед воспринимает реальность как процесс. Мир — это органическое целое, что-то динамичное, но не статичное; что-то, что происходит. Реальность строится из «действительных сущностей» и «действительных случаев» и, поэтому, характеризуется процессом становления, изменения и исхода.
Все эти «сущности» и «случаи» (используя первоначальные термины Уайтхеда) обладают определенной свободой развиваться и подпадать под влияние своего окружения. Возможно, именно здесь можно усмотреть влияние биологической эволюционной теории: как и позднейший автор Пьер Тейяр де Шарден, А. Н. Уайтхед стремится выделить в творении место для развития, находящегося под всеобщим руководством и управлением. Этот процесс развития помещен на постоянном фоне порядка, который представляется существенным для роста организационным принципом. Уайтхед утверждает, что Бога можно отождествить с этим фоном порядка в процессе. Уайтхед рассматривает Бога как «сущность», однако, отличает Его от других сущностей на основании бессмертия. Другие сущности существуют лишь определенный период времени; Бог существует вечно. Таким образом, каждая сущность находится под влиянием двух основных источников: предыдущих сущностей и Бога.
Причинность, таким образом, не выступает в роли принуждения сущности действовать определенным образом: она становится делом влияния и убеждения. Сущности влияют друг на друга «диполярным» образом — ментально и физически. Это же самое можно сказать и о Боге. Бог может действовать только убеждением, в рамках самого процесса. Бог соблюдает правила процесса. Точно так как Бог влияет на другие сущности, Он Сам также находится под их влиянием. Бог (используя знаменитую фразу Уайтхеда) является «сострадальцем, Который понимает». Так, Бог находится под влиянием и воздействием мира.
Таким образом, процессуальная мысль переопределяет всемогущество Божье в понятиях убеждения или влияния в рамках всеобщего мирового процесса. Это важное явление, поскольку оно объясняет привлекательность этого способа понимания связи Бога с миром в свете проблемы зла. Традиционная апология Бога перед лицом зла выглядит убедительной (хотя степень этой убедительности вызывает споры) в случае нравственного зла — иными словами, зла, возникающего из человеческих решений и действий. Но как же быть с природным злом — землетрясениями, голодом и другими природными бедствиями?
Процессуальная мысль утверждает, что Бог не может заставить природу подчиняться божественной воле или божественным замыслам относительно ее. Бог может лишь попытаться влиять на процесс изнутри — убеждением и привлечением. Каждая сущность пользуется определенной степенью свободы и творчества, над которыми Бог не может властвовать. В то время, как традиционная апология свободной воли перед нравственным злом утверждает, что люди свободны не подчиняться или игнорировать Бога, процессуальное богословие утверждает, что отдельные компоненты мира аналогичным образом свободны игнорировать божественные попытки оказать на них влияние или убедить их. Они не обязаны подчиняться Богу. Таким образом, Бог освобождается от ответственности как за нравственное, так и за природное зло.
Хотя такое понимание убедительной природы божественных действий имеет явные достоинства, критики процессуальной мысли утверждают, что цена слишком высока. Представляется, что происходит отказ от традиционной идеи о трансцендентности Бога или ее радикальная переформулировка в свете первичности и постоянства Бога как сущности в рамках процесса. Иными словами, божественная трансцендентность понимается немногим более как то, что переживает и превосходит другие сущности.
Основополагающие идеи Уайтхеда получили дальнейшее развитие у ряда авторов, среди которых выделяются Чарльз Хартшорн (род. 1897 г.), Шуберт Огден (род. 1928 г.) и Джон Б. Кобб (род. 1925 г.). Ч. Хартшорн видоизменил понятие А. Н. Уайтхеда о Боге по целому ряду направлений, среди которых наиболее значительным было предположение, что Бога процессуальной мысли следует воспринимать скорее как лицо, чем как сущность. Это позволяет ему избежать серьезной критики процессуальной мысли — обвинение в том, что она компрометирует божественное совершенство. Как может меняться совершенный Бог? Разве изменение не равнозначно признанию несовершенства? Хартшорн дает новое определение совершенства — «восприимчивость к переменам, которая компрометирует верховенство Божье». Иными словами, способность Бога ощущать влияние других сущностей не означает, что Бог нисходит до их уровня. Бог превосходит другие сущности, хотя и ощущает их воздействие.
С точки зрения многих комментаторов, подлинная сила процессуального богословия заключается в его взглядах на природу страдания в мире. Эти сильные стороны лучше всего оценить в анализе различных предлагаемых в христианстве понятий, касающихся страдания — области богословия, которая получила название «теодиции» и к которой мы сейчас обращаемся.
ТЕОДИЦИИ: ПРОБЛЕМА ЗЛА
Крупной проблемой, связанной с доктриной о Боге, оказывается существование зла в мире. Как можно примирить существование зла или страдания с христианским утверждением благости Бога, сотворившего мир? Ниже мы рассмотрим некоторые варианты ответа на этот вопрос, предлагаемые в христианстве.
Ириней Лионский
Труды Иринея представляют важный элемент в наследии греческих отцов Церкви. По его мысли, человеческая природа обладает определенным потенциалом. Люди сотворены с определенными возможностями роста. Эти возможности роста и приближения к богонаправленному росту требуют соприкосновения с добром и злом, чтобы принимаемые решения были действительно осознанными. Согласно этому воззрению, мир рассматривается как «юдоль душетворения» (как выразился английский поэт Джон Китс), в которой столкновение со злом считается необходимым условием для духовного роста и развития.
В произведениях Иринея Лионского этот взгляд не получил полного развития. В наше время он приобрел горячего сторонника в лице Джона Хика, которого считают самым убедительным его выразителем. В своей книге «Зло и Божья любовь», Дж. Хик подчеркивает, что люди сотворены несовершенными. Для того, чтобы стать тем, чем Бог хочет видеть всех людей, они должны участвовать в делах мира. Бог создал людей не автоматами, а личностями, способными свободно реагировать на его действия. Если нет реального выбора между добром и злом, библейский завет «избирать добро» становится бессмысленным. Таким образом, добро и зло являются обязательными и неотъемлимыми компонентами мира, чтобы происходило осознанное и исполненное смысла развитие человека.
Этот довод обладает очевидной привлекательностью, причем в немалой степени благодаря акценту на человеческой свободе. Он также созвучен опыту многих христиан, которые убедились, что благодать и любовь Божьи познаются глубже всего в горе и страданиях. Однако, одна из сторон такого взгляда навлекла на себя особенно острую критику. Часто слышится замечание о том, что такой подход признает за злом определенное достоинство, отводя ему положительную роль в замыслах Божьих. Если рассматривать страдание всего лишь как средство для духовного развития человека, как же быть с такими явлениями как Хиросима и Нагасаки или Освенцим, которые уничтожают тех, кто с ними сталкивается? С точки зрения его критиков, этот взгляд поощряет пассивное признание существования стимула, чтобы противостоять ему.
Августин Гиппонийский
Характерный подход, принятый Августином, оказал большое воздействие на западное богословие. К VI веку проблемы, вызванные существованием зла и страданий, привели к некоторому замешательству в христианском богословии. Гностицизм, включая его разновидность, манихейство, которым увлекался Августин в молодости, без труда объяснял существование зла. Оно возникло из-за злой природы самой материи. Основной смысл спасения сводился к искуплению человечества незлого материального мира и перенесению его в духовную область, которая не запятнана материей.
Ключевым моментом многих гностических систем была идея о демиурге — полубожественном существе, которое из прежде существовавшей материи сотворило мир в нынеш